Евгений Онегин, глава VII строфы 29 - 43: Её прогулки длятся доле

Ее прогулки длятся доле. Теперь то холмик, то ручей останавливают поневоле Татьяну прелестью своей. Она, как с давними друзьями, своими рощами, Лугами еще беседовать спешит. Но лето быстрое летит. Настала осень золотая, Природа трепетно бледна, как жертва, Пышно убрана. Вот север, тучи нагоняя, дохнул, Завыл. И вот сама Идет волшебница-зима. Пришла, Рассыпалась Клоками, повисла на суках дубов, Легла волнистыми коврами среди полей вокруг холмов. Брега с недвижною рекою сравняла пухлой пеленою. Блеснул мороз. И рады мы проказам матушки зимы. Не радо ей лишь сердце Тани. Не идет она зиму встречать, Морозной пылью подышать И первым снегом с кровли бани умыть лицо, Плеча и грудь. Татьяне страшен Зимний путь. Отъезда день давно просрочен. Проходит и последний срок. Осмотрен, вновь обид упрочен забвенью брошенный Возок. Обоз обычный. Три кибитки везут домашние пожитки: Кастрюльки, стулья, сундуки, варенье в банках, Тюфяки, перины, клетки с петухами, Горшки, тазы et cetera. Ну, много всякого добра. И вот в избе между слугами поднялся шум, Прощальный плач. Ведут на двор осмнадцать кляч, В возок боярский их впрягают, готовят завтрак Повара, горой кибитки нагружают, Бранятся бабы, кучера. На кляче тощей и косматой сидит форейтор бородатый. Сбежалась челядь у ворот прощаться с барами. И вот Уселись, и возок почтенный, скользя, Ползет за ворота. Простите, мирные места, Прости, приют уединенный. Увижу ль вас? Из слез ручей у Тани льется из Очей. Когда Благому просвещению отодвинем более границ, Со временем, по расчетлению философических таблиц, Лет через пятьсот дороги, верно, У нас изменятся безмерно. Шоссе Россию здесь и тут соединив, Пересекут. Мосты чугунные через воды шагнут широкою дугой. Раздвинем горы, под водой пророем дерзостные своды, И заведет крещеный мир на каждой станции трактир. Теперь у нас дороги плохи, Мосты забытые гниют, На станциях клопы да блохи заснуть минуты не дают. Трактиров нет. В избе холодной, высокопарной, Но голодной для виду прейскурант висит и тщетный Дразнит аппетит. Меж тем как сельские циклопы перед медлительным Огнем российским лечат молотком изделия Легкой Европы, благословляя колеи и рвы Отечественной земли. Зато зимой порой холодной езда приятна и легка, Как стих без мысли в песне модной, Дорога зимняя гладка. Автомидоны наши бойки, Неутомимы наши тройки и версты те, Что праздный взор в глазах мелькает, Как забор. К несчастью, Ларина тащилась, боясь прогонов Дорогих, не на почтовых, на своих. И наша дева Насладилась дорожной скукою вполне. Семь суток ехали оне. Но вот уж близко Перед ними Уж белокаменной Москвы как жарко крестами Золотыми горят старинные главы. Ах, братцы, Как я был доволен, когда церквей и колоколен, Садов, чертогов полукруг открылся предо мною вдруг. Как часто в горестной разлуке, В моей блуждающей судьбе, Москва, Я думал о тебе. Москва, Как много в этом звуке Для сердца русского слилось, Как много в нем отозвалось. Вот окружен своей дубравой Петровский замок, Мрачно он Недавнею гордиться славой. Напрасно ждал Наполеон, последним счастьем упоенный, Москвы, коленопреклоненный, с ключами старого Кремля. Нет, не пошла Москва моя к нему с повинной Главою. Не праздник, не приемный дар Она готовила пожар Нетерпеливому герою. Отселе, в думу погружен, Глядел на грозный пламень он. Прощай, свидетель падшей славы, Петровский замок. Ну, не стой! Пошел. Уже столпы заставы белеют. Вот уж по Тверской возок несется через ухабы. Мелькают мимо будки, бабы, мальчишки, Лавки, фонари, дворцы, сады, монастыри, Бухарцы, сани, огороды, купцы, лачужки, Мужики, бульвары, башни, казаки, Аптеки, магазины моды, балконы, Львы на воротах и стаи галок на крестах. Всей утомительной прогулки проходит час, Другой. И вот у Харитоньев переулки Возок пред домом у ворот остановился. К старой тетке, четвертый год больной в чахотке, Они приехали теперь. Им настежь отворяет дверь в очках, В изорванном кафтане, с чулком в руке седой калмык. Встречает их в гостиной крик княжны, Простертой на диване. Старушки с плачем обнялись и в восклицания полились. "Княжна, mon ange, Paulette, Алина! Кто б мог подумать? Как давно! Надолго, милая кузина? Садись. Как это мудрено. Его сцена из романа. А это дочь моя Татьяна. Ах, Таня, подойди ко мне, как будто брежу я Во сне. Кузина, помнишь Грандисона?" "Как Грандисон? А, Грандисон! Да, Помню, помню. Где же он?" "В Москве живет у Семена. Меня в сочельник навестил. Недавно сына он женил, а тот... Ну, после все расскажем. Не правда ль? Всей ее родне мы Таню завтра Же покажем. Жаль, разъезжать нет мочи мне. Едва-едва таскаю ноги. Но вы замучены с дороги. Пойдемте вместе отдохнуть. Ох, силы нет! Устала грудь. Мне тяжела теперь И радость, не только грусть. Душа моя уж никуда не годная под Старость. Жизнь такая гадость". И тут, совсем утомлена, В слезах раскашлялась она. Больной и ласки и веселье Татьяну трогают, Но ей Нехорошо на новоселии. Привыкшей к горнице своей, Под занавеской шелковой не спится ей в постели Новой. И ранний звон колоколов, Предтеча утренних трудов, ее с постели подымает. Садится Таня у окна. Редеет сумрак, Но она Своих полей не различает. Пред нею незнакомый двор, Конюшня, кухня И забор.