Бедные люди, Чт. 5

Скоро я перестала учиться у Покровского. Меня он по-прежнему считал ребенком, Резвой девочкой на одном ряду с Сашей. Мне было это очень больно, потому что я всеми Силами старалась загладить мое прежнее поведение. Но меня не замечали. Это раздражало меня более и более. Я никогда почти не говорила с Покровским вне Классов, Да и не могла говорить. Я краснела, мешалась И потом где-нибудь в уголку плакала от досады. Я не знаю, чем бы это все кончилось, если Бы сближению нашему не помогло Одно странное обстоятельство. Однажды вечером, Когда матушка сидела у Анны Федоровны, Я тихонько вошла в комнату Покровского. Я знала, что его не было дома и, Право не знаю, отчего мне вздумалось войти к нему. До сих пор я никогда и не заглядывала к Нему, хотя мы прожили рядом уже с лишком год. В этот раз сердце у меня билось так сильно, Так сильно, Что, казалось, из груди хотело выпрыгнуть. Я осмотрелась кругом с каким-то особенным Любопытством. Комната Покровского была Весьма бедно убрана, Порядка было мало. На стенах прибито было пять длинных полок с Книгами. На столе и на стульях лежали бумаги, Книги Да бумаги. Меня посетила странная мысль и вместе с тем какое-то Неприятное чувство досады овладело мною. Мне казалось, что моей дружбы, моего любящего сердца Было мало ему. Он был учен, А я была глупа и ничего не знала, Ничего не читала, ни одной книги. Тут я завистливо поглядела на длинные полки, Которые ломились под книгами. Мною овладела досада, Тоска, какое-то Бешенство. Мне захотелось, я тут же решилась прочесть его книги Все до одной и как можно скорее. Не знаю, может быть, я думала, что научившись всему, Что он знал, буду достойной его дружбы. Я бросилась к первой полке, Не думая, не останавливаясь, схватила в руки первый Попавшийся запыленный старый том и, Краснея, бледнея, дрожа от волнения и страха, Утащила к себе краденую книгу, Решившись прочесть ее ночью у ночника, Когда заснет матушка. Но как же мне стало досадно, когда я, Придя в нашу комнату, торопливо развернула книгу и Увидала какое-то старое, полусгнившее, Все изъеденное червями латинское сочинение. Я воротилась, не теряя времени. Только что я хотела поставить книгу на полку, Послышался шум в коридоре и чьи-то близкие шаги. Я заспешила, заторопилась, Но несносная книга была так плотно поставлена в ряд, Что когда я вынула одну, Все остальные раздались сами собою и сплотнились Так, Что теперь для прежнего их товарища не оставалось Более места. Втиснуть книгу у меня не доставало сил. Однако ж я толкнула книги, как только могла сильнее. Ржавый гвоздь, на котором крепилась полка и который, Кажется, нарочно ждал этой минуты, Чтоб сломаться, Сломался. Полка полетела одним концом вниз, Книги с шумом посыпались на пол, Дверь отворилась, И Покровский вошел в комнату. Нужно заметить, что он терпеть не мог, Когда кто-нибудь хозяйничал в его владениях. Беда тому, кто дотрогивался до книг его. Судите же о моем ужасе, когда книги маленькие и Большие, всевозможных форматов, всевозможной Величины и толщины ринулись с полки, Полетели, запрыгали под столом, под стульями по всей Комнате. Я было хотела бежать, Но было поздно. Кончено, думаю, кончено, Я пропала, погибла. Я балую, резвлюсь как десятилетний ребенок, Я глупая девочка, я большая дура. Покровский рассердился ужасно. "Ну вот, этого недоставало еще! Закричал он. Но не стыдно ли вам так шалить? Уйметесь ли вы когда-нибудь?" И сам бросился подбирать книги. Я было нагнулась помогать ему. "Не нужно, не нужно! Закричал он. Лучше бы вы сделали, если бы не ходили туда, Куда вас не просят". Но, впрочем, немного смягченный моим покорным Движением, он продолжал уже тише, В недавнем наставническом тоне, Пользуясь недавним правом учителя Ну когда вы остепенитесь? Когда вы одумаетесь? Ведь вы на себя посмотрите. Ведь уж вы не ребенок, не маленькая девочка, Ведь вам уже пятнадцать лет! И тут, вероятно, желая поверить, справедливо ли то, Что я уже не маленькая, он взглянул на меня И покраснел до ушей. Я не понимала. Я стояла перед ним и смотрела на него во Все глаза в изумлении. Он привстал, подошел с смущенным видом ко мне, Смешался ужасно, что-то заговорил, Кажется, в чем-то извинялся. Может быть, в том, что только теперь заметил, Что я такая большая девушка. Наконец я поняла. Я не помню, что со мной тогда сталось. Я смешалась, потерялась, покраснела еще больше Покровского, закрыла лицо руками и выбежала из Комнаты. Я не знала, Что мне оставалось делать. Куда было деваться от стыда? Одно то, что он застал меня в своей комнате. Целых три дня я на него взглянуть не могла. Я краснела до слез. Мысли самые странные, мысли смешные вертелись в Голове моей. Одна из них, самая сумасбродная, была та, Что я хотела идти к нему, объясниться с ним, Признаться ему во всем, откровенно рассказать ему Все и уверить его, что я поступила не как Глупая девочка, но С добрым намерением. Я было и совсем решилась идти, Но, слава богу, смелости Недостало. Воображаю, что бы я наделала. Мне и теперь обо всем этом вспоминать совестно. Несколько дней спустя матушка вдруг сделалась опасно Больна. Она уже два дня не вставала с постели и На третью ночь была в жару и в бреду. Я уже не спала одну ночь, ухаживая за матушкой, Сидела у ее кровати, подносила ей питье и давала В определенные часы лекарства. На вторую ночь я измучилась совершенно. По временам меня клонил сон, В глазах зеленело, Голова шла кругом, и я каждую минуту готова была Упасть от утомления. Но слабые стоны матери пробуждали меня. Я вздрагивала, просыпалась на мгновение, А потом дремота опять одолевала меня. Я мучилась. Я не знаю, я не могу припомнить себе, но Какой-то Страшный сон, Какое-то ужасное видение посетило мою расстроенную Голову в томительную минуту борьбы сна с бдением. Я проснулась в ужасе. В комнате было темно, Ночник погасал, Полосы света то вдруг обливали всю комнату, То чуть-чуть мелькали по стене, То исчезали совсем. Мне стало отчего-то страшно. Какой-то ужас напал на меня. Воображение мое взволновано было ужасным сном. Тоска Сдавила мое сердце. Я вскочила со стула и невольно вскрикнула от Какого-то мучительного, Страшно тягостного чувства. В это время отворилась дверь, и Покровский вошел к Нам в комнату. Я помню только то, что я очнулась на его Руках. Он бережно посадил меня в кресло, Подал мне стакан воды и засыпал вопросами. Не помню, Что я ему отвечала. "Вы больны, Вы сами очень больны", сказал он, Взяв меня за руку. "У вас жар, вы себя губите, вы своего здоровья Не щадите. Успокойтесь, лягте, Засните. Я вас разбужу через два часа. Успокойтесь немного. Ложитесь же, Ложитесь", продолжал он, не давая мне выговорить ни Одного слова возражения. На другой день, Когда я, отдохнув немного днем, приготовилась опять Сидеть в креслах у постели матушки, твердо решившись На этот раз не засыпать, Покровский отворил свою дверь И начал со мной разговаривать, стоя у порога своей Комнаты. Я не помню теперь ни одного слова из того, Что мы сказали тогда друг другу. Помню только, что я робела, мешалась, Досадовала на себя и с нетерпением ожидала окончания Разговора, хотя сама всеми силами желала его, Целый день мечтала о нем и сочиняла мои вопросы Ответы. С этого вечера началась первая завязка Нашей дружбы. Во все продолжение болезни матушки мы каждую ночь по Несколько часов проводили вместе. Я мало-помалу победила свою застенчивость, Хотя после каждого разговора нашего Все еще было за что на себя подосадовать. Впрочем, я с тайной радостью и с гордым Удовольствием видела, Что он из-за меня забывал свои несносные книги. Случайно, в шутку разговор зашел раз о падении их С полки. Минута была странная. Я как-то слишком была откровенна и чистосердечна. Горячность, странная восторженность увлекли меня, И я призналась ему во всем. В том, что мне хотелось учиться, Что-нибудь знать, что мне досадно было, Что меня считают девочкой, ребенком. Я не утаила ничего и рассказала все. Все Про мою дружбу к нему, про желание любить его, Жить с ним заодно сердцем, утешить его, Успокоить его. Он смотрел на меня как-то странно, С замешательством, С изумлением и не сказал мне ни слова. Мне стало вдруг ужасно больно, грустно. Мне показалось, что он меня не понимает, Что он, может быть, надо мной смеется. Я заплакала вдруг, как дитя, зарыдала, Сама себя удержать не могла, точно я была в Каком-то припадке. Он схватил мои руки, целовал их, Прижимал к груди своей, уговаривал, Утешал меня. Он был сильно тронут. Не помню, что он мне говорил, Но только я и плакала, и смеялась, И опять плакала, краснела, Не могла слова вымолвить от радости. Впрочем, несмотря на волнение мое, я заметила, Что в Покровском все-таки оставалось какое-то Смущение и принуждение. Может быть, ему было только любопытно сначала. Впоследствии нерешительность его исчезла, И он с таким же простым, прямым чувством, Как я, Принимал мою привязанность к нему, Мои приветливые слова, Мое внимание И отвечал на все это тем же вниманием, Так же дружелюбно и приветливо, как искренний друг Мой, Как родной брат мой. Моему сердцу было так тепло, так хорошо. Я не скрывалась, не таилась ни в чем. Он все это видел и с каждым днем все Более и более привязывался ко мне. И право не помню, О чем мы не переговорили с ним в эти Мучительные и вместе сладкие часы наших Свиданий Ночью При дрожащем свете лампадки И почти у самой постели моей Бедной больной матушки. Обо всем, что на ум приходило, Что с сердца срывалось, Что просилось высказаться. И мы почти были счастливы. Ох, это было и грустное, и радостное время, Все вместе. И мне и грустно, и радостно теперь вспоминать о Нем. Воспоминания, радостные ли, горькие ли, Всегда мучительны, по крайней мере, Так у меня. Но и мучение это Сладостно. И когда сердцу становится тяжело, Больно, томительно, Грустно, Тогда воспоминания свежат и живят его, Как капли росы в влажный вечер после жаркого дня Свежат и живят бедный чахлый цветок, Сгоревший от зноя дневного. Матушка выздоравливала, Но я еще продолжала сидеть по ночам у ее Постели. Часто Покровский давал мне книги. Я читала сначала, чтобы не заснуть, Потом внимательнее, потом с жадностью. Передо мной внезапно открылось много нового, Доселе неведомого, незнакомого мне. Новые мысли, новые впечатления разом обильным Потоком прихлынули к моему сердцу. И чем более волнения, Чем более смущения и труда стоил мне прием новых Впечатлений, Тем милее они были мне, тем сладостнее потрясали всю Душу. Разом вдруг втолпились они в мое сердце, Не давая ему отдохнуть. Какой-то странный хаос стал возмущать все существо Мое. Но это духовное насилие не могло и не в Силах было расстроить меня совершенно. Я была слишком мечтательна, И это спасло меня.