Бедные люди, Чт. 6

Когда кончилась болезнь матушки, Наши вечерние свидания и длинные разговоры Прекратились. Нам удавалось иногда меняться словами, Часто пустыми и малозначащими, Но мне любо было давать всему свое значение, Свою цену особую, Подразумеваемую. Жизнь моя была Полна. Я была счастлива, Покойна, Тихо, счастлива. Так прошло Несколько недель. Несчастья мои начались болезнью И смертью Покровского. Он заболел два месяца спустя после последних Происшествий, мною здесь описанных. В эти два месяца он неутомимо хлопотал о способах Жизни, ибо до сих пор он еще не имел Определенного положения. Как и все чахоточные, он не расставался до последней Минуты своей с надеждой жить очень долго. Ему выходило куда-то место в учителя, Но к этому ремеслу он имел отвращение. Служить где-нибудь в казенном месте он не мог за Нездоровьем, А к тому же долго бы нужно было ждать Первого оклада жалования. Короче, Покровский видел везде только одни неудачи. Характер его портился, Здоровье его расстраивалось. Он этого не примечал. Подступила осень. Каждый день выходил он в своей легкой шинельке Хлопотать по своим делам, просить и вымаливать себе Где-нибудь место, Что его внутренне мучило. Промачивал ноги, мок под дождем и наконец Лег в постель, с которой Не вставал уже более. Он умер в глубокую осень, в конце октября месяца. Я почти не оставляла его комнаты во все продолжение Его болезни, Ухаживала за ним И прислуживала ему. Часто не спала целые ночи. Он редко был в памяти, Часто был в бреду. Говорил бог знает о чем, о своем месте, О своих книгах, Обо мне, Об отце. И тут-то я услышала многое из его обстоятельств, Чего прежде не знала и о чем даже не Догадывалась. В первое время болезни его все наши смотрели на Меня как-то странно. Анна Федоровна качала головою, Но я посмотрела всем прямо в глаза, И за участие мое к Покровскому меня не стали Осуждать более. По крайней мере, матушка. Иногда Покровский узнавал меня, Но это было редко. Он был почти все время в беспамятстве. Иногда по целым ночам он говорил с кем-то Долго-долго, неясными, темными словами, И хриплый голос его глухо отдавался в тесной его Комнате, словно в гробу. Мне тогда становилось страшно, Особенно в последнюю ночь он был как исступленный. Он ужасно страдал, тосковал. Стоны его Терзали мою душу. Все в доме были в каком-то испуге. Анна Федоровна все молилась, чтоб Бог его прибрал Поскорее. Призвали доктора. Доктор сказал, что больной Умрет к утру непременно. Старик Покровский Целую ночь провел в коридоре у самой двери в Комнату сына. Тут ему послали какую-то рогожку. Он поминутно входил в комнату. На него страшно было смотреть. Он был так убит горем, что казался совершенно Бесчувственным И бессмысленным. Голова его тряслась от страха. Он сам весь дрожал И все что-то шептал про себя, О чем-то рассуждал сам с собою. Мне казалось, что он с ума сойдет с горя. Перед рассветом старик, усталый от душевной боли, Заснул на своей рогожке как убитый. В восьмом часу Сын Стал умирать. Я разбудила отца. Покровский был в полной памяти И простился Со всеми нами. Чудно, Я не могла плакать, Но Душа моя разрывалась на части. Но всего более стерзали и измучили меня его Последние мгновения Он чего-то все просил долго-долго коснеющим Языком своим, А я ничего не могла разобрать из слов его. Сердце мое надрывалось от боли. Целый час он был беспокоен, об чем-то все тосковал, Силился сделать какой-то знак охолоделыми руками Своими. И потом опять начинал просить жалобно, Хриплым, глухим голосом. Но слова его были одни бессвязные звуки. Я опять ничего понять не могла. Я подводила ему всех наших, Давала ему пить, Но он все грустно качал головою. Наконец я поняла, Чего он хотел. Он просил поднять занавес у окна и Открыть ставни. Ему, верно, хотелось взглянуть в последний раз на День, На свет божий, На солнце. Я отдернула занавес, Но начинающийся день был печальный И грустный, как угасающая бедная жизнь умирающего. Солнца не было. Облака застилали небо туманною пеленою. Оно было такое дождливое, Хмурое, Грустное. Мелкий дождь Дробил стекла И омывал их струями холодной грязной воды. Было тускло и темно. В комнату чуть-чуть проходили лучи бледного дня И едва оспаривали дрожащий свет лампадки, Затепленной перед образом. Умирающий взглянул на меня грустно-грустно И покачал Головою. Через минуту Он Умер. Похоронами распорядилась сама Анна Федоровна. Купили гроб простой-простой и наняли ломового Извозчика. В обеспеченье издержек Анна Федоровна захватила все книги и все вещи Покойного. Старик с ней спорил, шумел, Отнял у ней книг, сколько мог, набил ими все Свои карманы, наложил их в шляпу, Куда мог, Носился с ними все три дня и даже не Расстался с ними и тогда, когда нужно было идти В церковь. Все эти дни он был как беспамятный, Как одурелый. Видно было, что мысли его ни на чем не Могли остановиться порядком. Ни матушка, ни Анна Федоровна не были в церкви На отпевании. Матушка была больна, А Анна Федоровна совсем было уже собралась, Да поссорилась со стариком Покровским И осталась. Была только одна я Да старик. Во время службы На меня напал какой-то страх, Словно предчувствие будущего. Я едва могла выстоять в церкви. Наконец Гроб закрыли, Поставили на телегу И повезли. Я проводила его только до конца улицы. Извозчик поехал рысью. Старик бежал за ним И громко плакал. Плач его дрожал и прерывался от бега. Бедный потерял свою шляпу и не остановился Поднять ее. Голова его мокла от дождя. Поднимался ветер, Изморозь секла и колола лицо. Старик, кажется, не чувствовал непогоды и с плачем Перебегал с одной стороны телеги на другую. Полы его ветхого сюртука развевались по ветру, Как крылья. Из всех карманов торчали книги. В руках его была какая-то огромная книга, За которую он крепко держался. Прохожие снимали шапки и крестились. Иные останавливались И дивились на бедного старика. Книги поминутно падали у него из карманов в грязь. Его останавливали, показывали ему на потерю. Он поднимал и опять пускался вдогонку за гробом. На углу улицы Увязалась с ним вместе провожать гроб какая-то Нищая старуха. Телега поворотила наконец За угол И скрылась от глаз моих. Я Пошла Домой. Я бросилась в страшной тоске на грудь Матушки. Я сжимала ее крепко, крепко в руках своих, Целовала ее И навзрыд Плакала, Боязливо прижимаясь к ней, Как бы стараясь Удержать в своих объятиях Последнего Друга Моего И не отдавать его Смерти. Но смерть уже стояла Над бедной матушкой. Июня одиннадцатого. Как я благодарна вам за вчерашнюю прогулку на Острова, Макар Алексеевич. Как там свежо, хорошо, какая там зелень! Я так давно не видала зелени. Когда я была больна, мне все казалось, Что я умереть должна и что умру непременно. Судите же, что я должна была вчера ощущать, Как чувствовать. Вы не сердитесь на меня за то, что я Была вчера такая грустная. Мне было очень хорошо, Очень легко, Но в самые лучшие минуты мои мне всегда отчего-то Грустно. А что я плакала, так это пустяки. Я и сама не знаю, отчего я все плачу. Я больно раздражительно чувствую, Впечатления мои болезненны. Безоблачное бледное небо, закат солнца, Вечернее затишье все это, я уж не знаю, Но я как-то настроена была вчера принимать все Впечатления тяжело и мучительно, Так что сердце переполнялось и душа просила слез. Но зачем я вам все это пишу? Все это трудно сердцу сказывается, А пересказывать еще труднее. Но вы меня, может быть, и поймете. И грусть, и смех. Какой вы, право, добрый, Макар Алексеевич. Вчера вы так и смотрели мне в глаза, Чтобы прочитать в них то, что я чувствую, И восхищались восторгом моим. Кусточек ли, аллея, полоса воды уж вы тут так И стоите передо мной, охорашиваясь, И все в глаза мне заглядываете, точно вы мне Свои владения показывали. Это доказывает, что у вас доброе сердце, Макар Алексеевич. За это-то я вас и люблю. Ну, прощайте. Я сегодня опять больна. Вчера я ноги промочила и от того простудилась. Федора тоже чем-то больна, Так что мы обе теперь хворые. Не забывайте меня, заходите почаще. Ваша В. Д. Июня двенадцатого. Голубчик мой, Варвара Алексеевна! А я-то думал, маточка, что вы мне все вчерашнее Настоящими стихами опишете. А у вас и всего-то вышел один простой листик. Я к тому говорю, что вы хотя и мало Мне в листике вашем написали, Но зато необыкновенно хорошо и сладко описали. И природа, и разные картины сельские, И все остальное про чувства, одним словом, Все это вы очень хорошо описали. А вот у меня так нет таланту, Хоть десять страниц намарай, Никак ничего не выходит, ничего не опишешь. Я уж пробовал. Пишете вы мне, родная моя, Что я человек добрый, незлобивый, ко вреду ближнего Неспособный. Все это правда, маточка, все это совершенная правда. Я и действительно таков, как вы говорите, я и Сам это знаю. Но как прочтешь такое, как вы пишете, Так поневоле умилится сердце, а потом разные Тягостные рассуждения придут. А вот прослушайте меня, маточка, Я кое-что расскажу вам, Родная моя. Начну с того, что было мне всего семнадцать Годочков, Когда я на службу явился. И вот уже скоро тридцать лет стукнет моему Служебному поприщу. Ну и нечего сказать, износил я вицмундиров довольно. Возмужал, поумнел, Людей посмотрел, Пожил. Могу сказать, что пожил на свете так, Что меня хотели даже раз к получению креста Представить. Вы, может быть, не верите, А я вам, право, не лгу. Так что же, маточка, Нашлись на все это злые люди. А скажу я вам, родная моя, что я хоть И темный человек, глупый человек, Пожалуй, Но сердце-то у меня такое же, как и у Другого кого. Так знаете ли, Варенька, что сделал мне злой Человек? А срамно сказать, что он сделал. Спросите отчего сделал? Оттого, что я смирненький, Оттого, что я Тихонький, оттого, что я Добренький, Не пришелся им по нраву. Так вот и пошло на меня. Сначала началось с тем, что, дескать, Вы, Макар Алексеевич, того да сего. А потом стало, что, дескать, у Макара Алексеевича и Не спрашивайте. А теперь заключили тем, Что уж, конечно, это Макар Алексеевич. Вот, маточка, видите ли, Как дело пошло. Все на Макара Алексеевича. Они только и умели сделать, что в пословицу ввели Макара Алексеевича в целом ведомстве нашем. Да мало того, что из меня пословицу и чуть Ли не бранное слово сделали, до сапогов, До мундира, До волос, До фигуры моей добрались. Все не по них, все переделать нужно. И ведь это все с незапамятных времен каждый божий День повторяется. Я привык, Потому что я ко всему привыкаю, Потому что я смирный человек, потому что я Маленький человек. Но однако же, За что Это все? Я ведь и сам, Я ведь и сам знаю, Что я немного делаю тем, что переписываю. Да все-таки я этим горжусь. Я работаю, я пот проливаю. Но что же тут в самом деле такого, что Я переписываю? Что? Грех переписывать, что ли? Он, дескать, переписывает. Это, дескать, крыса чиновник переписывает. Да что же тут Бесчестного такого? Письмо такое четкое, хорошее, приятно смотреть, И его превосходительство довольны. Я для них самые важные бумаги переписываю. Но слогу нет. Ведь это я сам знаю, что нет его проклятого. Вот потому-то я и службы не взял. И даже вот к вам теперь, родная моя, Пишу спроста, без затеи. И так, как мне мысль на сердце ложится. Я это все знаю. Да однако же, если бы все сочинять стали, Так кто же бы стал Переписывать? Впрочем, довольно об этой материи, Родная моя. Я ведь и не о том хотел говорить, Да так погорячился немного. Все-таки приятно от времени до времени себе Справедливость воздать. Прощайте, Родная моя, Голубчик мой, Утешительница Вы моя добренькая. Зайду непременно, к вам зайду, Проведаю вас, моя Ясочка. А вы не скучайте покамест. Книжку вам принесу. Ну, прощайте же, Варенька. Ваш сердечный Доброжелатель Макар Девушкин.