Бедные люди, Чт. 10

С сентября третьего. Я не докончила прошлого письма, Макар Алексеевич, Потому что мне было Тяжело писать. Иногда бывают со мной минуты, когда я рада быть Одной, Одной грустить, Одной тосковать без раздела. И такие минуты начинают находить на меня все чаще И чаще. В воспоминаниях моих есть что-то такое Необъяснимое для меня, что увлекает меня так Безотчетно, так сильно, Что я по нескольку часов бываю бесчувственна ко Всему меня окружающему И забываю все, все настоящее. И нет впечатления в теперешней жизни моей приятного Ли, тяжелого, грустного, Которое бы не напоминало мне чего-нибудь подобного Же в прошедшем моем. И чаще всего мое детство. Мое золотое Детство. Но мне становится всегда тяжело после подобных Мгновений я как-то слабею. Моя мечтательность изнуряет меня, А здоровье мое и без того все хуже И хуже Становится. Но сегодня свежее, яркое, Блестящее утро, каких мало здесь осенью, Оживило меня, И я радостно его встретила. Итак, У нас уже осень. Как я любила осень в деревне! Я еще ребенком была, Но и тогда уже много чувствовала. Осенний вечер я любила больше, чем утро. Я помню, В двух шагах от нашего дома под горой Было озеро. Это озеро, Я как будто вижу его теперь. Это озеро было такое широкое, Светлое, Чистое, как хрусталь. Бывало, если вечер тих, Озеро покойно, На деревьях, что по берегу росли, Не шелохнет. Вода неподвижна, словно зеркало. Свежо, Холодно, Падает роса на траву. В избах на берегу Засветятся огоньки. Стадо прогонят. Тут-то я и ускользну тихонько истому, Чтобы посмотреть на мое озеро и засмотрюсь, Бывало. Какая-нибудь вязанка хворосту горит у рыбаков у Самой воды, И свет далеко-далеко по воде льется. Небо такое Холодное, синее И по краям разведено все красными Огненными полосами, И эти полосы все бледнее и бледнее становятся. Выходит Месяц, Воздух такой Звонкий. Порхнет ли испуганная пташка, Камыш ли зазвенит от легонького ветерка или рыба Всплеснется в воде все, бывало, Слышно. По синей воде встает белый пар, Тонкий, Прозрачный. Даль темнеет, Все как-то тонет в тумане, А вблизи Так все резко обточено, словно резцом обрезано: Лодка, Берег, острова. Бочка какая-нибудь, брошенная, забытая у самого Берега, чуть-чуть колышется на воде. Ветка ракитовая с пожелтелыми листьями путается в Камыше. Вспорхнет чайка запоздалая, То окунется в холодной воде, То опять вспорхнет И утонет в тумане. А я еще была ребенок, дитя. Я засматривалась, Заслушивалась. Чудно, хорошо было мне. Я так любила осень, позднюю осень, Когда уже уберут хлеба, окончат все работы, Когда уже в избах начнутся посиделки, Когда уже все ждут зимы. Тогда все становится мрачнее, Небо хмурится облаками, Желтые листья стелятся тропами по краям обнаженного Леса, А лес синеет, чернеет, особенно вечером, Когда спустится сырой туман И деревья мелькают из тумана как великаны, Как безобразные страшные привидения Запоздаешь, бывало, на прогулке, Отстанешь от других. Идешь одна, спешишь. Жутко. Сама дрожишь как лист. Вот думаешь, того и гляди, выглянет кто-нибудь Страшный из этого дупла. Между тем ветер пронесется по лесу, Загудит, зашумит, завоет так жалобно, Сорвет тучу листьев с чахлых веток, Закрутит ими по воздуху, И за ними длинною, широкою, шумною стаей с диким, Поразительным криком пронесутся птицы, Так что небо чернеет и все застилается ими. Страшно станет. А тут точно как будто заслышишь кого-то, Чей-то голос, Как будто кто-то шепчет: "Беги, Беги, дитя, не опаздывай. Страшно здесь будет тотчас. Беги, дитя". Ужас пройдет по сердцу. И бежишь, бежишь так, что дух занимается. Прибежишь, запыхавшись, домой. Дома шумно, весело. Раздадут нам всем детям работу горох или мак Шелушить. Сырые дрова трещат в печи. Матушка весело смотрит за нашей веселой работой. Старая няня Ульяна рассказывает про старое время Или страшные сказки про колдунов и мертвецов. Мы, дети, жмемся подружка к подружке, А улыбка у всех на губах. Вот вдруг замолчим разом. Чу! Шум, Как будто кто-то стучит. Ничего не бывало. Это гудит самопрялка у старой Фроловны. Сколько смеху бывало. А потом ночью не спим от страха. Находят такие страшные сны. Проснешься, бывало, шевельнуться не смеешь и до Рассвета дрогнешь под одеялом. Утром встанешь свежа Как цветочек, Посмотришь в окно Морозом прохватило все поле. Тонкий осенний иней повис на обнаженных сучьях, Тонким, как лист, льдом подернулось озеро. Встает белый пар по озеру, Кричат веселые птицы. Солнце светит Кругом яркими лучами, И лучи разбивают, как стекло, тонкий лед. Светло, Ярко, Весело. В печке опять трещит огонь. Подсядем все к самовару, А в окна посматривает продрогшая ночью черная Наша собака Полкан и приветливо махает хвостом. Мужичок проедет мимо окон на бодрой лошадке в лес За дровами. Все так довольны, Так веселы. Ах, какое золотое было детство мое! Вот я И расплакалась теперь, как дитя, увлекаясь Моими воспоминаниями. Я так живо, так живо все припомнила, Так ярко стало передо мной все прошедшее, А настоящее так тускло, так темно. Чем это кончится? Чем это все кончится? Знаете ли, у меня есть какое-то убеждение, Какая-то уверенность, Что я умру нынче осенью. Я очень, очень больна. Я часто думаю о том, что умру, Но все бы не хотелось так умереть, В здешней земле лежать. Может быть, я опять слягу в постель, как и Тогда, весной, А я еще оправиться не успела. Вот и теперь Мне очень тяжело. Федора сегодня ушла куда-то на целый день. Я сижу одна, А с некоторого времени я боюсь оставаться одной. Мне все кажется, что со мной в комнате кто-то Бывает другой, Что кто-то со мной говорит, особенно когда я о Чем-нибудь задумываюсь и вдруг очнусь от Задумчивости, Так что мне страшно становится. Вот почему я вам такое большое письмо написала. Когда я пишу, это проходит. Прощайте. Кончаю письмо, Потому что и бумаги, И времени Нет. Из вырученных денег за платья мои да за шляпку Остался у меня только рубль серебром. Вы дали хозяйке два рубля серебром. Это очень хорошо. Она замолчит теперь на время. Поправьте себе как-нибудь платье. Прощайте. Я так устала. Не понимаю, отчего я становлюсь такая слабая. Малейшее занятие меня утомляет. Случится работа Как работать? Вот это-то И убивает меня. В. Д. С сентября пятого. Голубчик мой, Варенька, Я сегодня, ангельчик мой, Много испытал впечатлений. Ну, во-первых, у меня голова целый день болела. Чтобы как-нибудь освежиться, вышел я походить по Фонтанке. Вечер был такой темный, сырой. В шестом часу уже смеркается. Вот как теперь. Дождя не было, зато был туман не хуже доброго Дождя. По небу ходили длинными широкими полосами тучи. Народу ходило бездна по набережной, И народ-то как нарочно был с такими страшными, Уныние наводящими лицами. Пьяные мужики, курносые бабы чухонки В сапогах и простоволосые, артельщики, Извозчики, Наш брат по какой-нибудь надобности, мальчишки, Какой-нибудь слесарский ученик в полосатом халате, Испитой, чахлый, с лицом, выкупанным в копченом Масле, С замком в руке, Солдат отставной в сажень ростом. Вот какова была публика. Час-то, видно, был такой, что другой публики и быть На улицах не могло. Судоходный канал Фонтанка. Барок такая бездна, что не понимаешь, Где все это могло поместиться. На мостах сидят бабы с мокрыми пряниками да с Гнилыми яблоками. И все такие грязные, мокрые бабы. Скучно, Скучно по Фонтанке гулять. Мокрый гранит под ногами, По бокам дома Высокие, черные, закоптелые, Под ногами туман, Над головой тоже туман. Такой грустный, Такой темный вечер был сегодня. Когда я поворотил в Гороховую, Уж смеркало совсем И газ зажигать не стали. Я давненько таки не был в Гороховой, Не удавалось. Шумная улица, Какие лавки, Магазины богатые, Все так и блестит, горит, материя, Цветы под стеклами, разные шляпки с лентами. Подумаешь, это все так для красы разложено. Так нет же, Ведь есть люди, что это все покупает и своим Женам дарят. Богатая улица. Немецких булочников очень много живет в Гороховой. Тоже, должно быть, народ весьма достаточный. Сколько карет поминутно ездит, Как это все мостовая выносит? Пышные экипажи такие, стекла как зеркало, Внутри бархат и шелк. Лакеи дворянские в эполетах при шпаге. Я во все кареты заглядывал. Все дамы сидят такие разодетые, Может быть, и княжны, и графини. Верно, час был такой, Что все на балы да в собрания спешили. Любопытно увидеть княгиню и вообще знатную даму Вблизи, должно быть, очень хорошо. Я никогда не видал. Разве вот так, Как теперь в карету заглянешь. Про вас я тут вспомнил. Ах, голубчик мой, Родная моя! Как вспомню теперь про вас, так все сердце изнывает. Отчего вы, Варенька, такая несчастная? Ангельчик мой, Да чем же вы-то хуже их всех? Вы у меня добрая, Прекрасная, ученая. Отчего же вам такая злая судьба выпадает на долю? Отчего это так все случается, что вот хороший-то Человек в запустении находится, А к другому кому счастье само напрашивается. Знаю, знаю, маточка, что нехорошо это думать, Что это Вольнодумство, Но по искренности, По правде, истине Зачем одному еще во чреве матери прокаркнула счастье Ворона-судьба, А другой Из воспитательного дома на свет божий выходит? А ведь бывает же так, что счастье-то часто Иванушке-дурачку достается. Ты, дескать, Иванушка-дурачок, ройся в мешках Дедовских, пей, ешь, веселись, А ты такой-сякой только облизывайся. Ты, дескать, на то и годишься. Ты, братец, вот какой. Грешно, маточка, оно грешно этак думать. Да тут поневоле как-то грех в душу лезет. Ездили бы и вы в карете такой же, родная Моя Ясочка. Взгляда благосклонного вашего генералы ловили бы, Не то что наш брат. Ходили бы вы не в холстинковом ветхом платьице, А в шелку да в золоте. Были бы вы не худенькие, не чахленькие, Как теперь, а как фигурка сахарная, Свеженькая, румяная, полная. А уж я бы Тогда и тем одним счастлив был, Что хоть бы тень вашу увидал. От одной мысли, что вам так счастлива и весела, Птичка вы моя хорошенькая, И я бы повеселел. А теперь что? Мало того, что злые люди вас погубили, Какая-нибудь там дрянь забулдыга вас обижает, Что фрак-то на нем сидит гоголем, Что в лорнетку-то золотую он на вас смотрит, Бесстыдник, так уж ему все с рук сходит. Так уж и речь его непристойную снисходительно Слушать надо. Полно. Так ли, голубчики? А отчего же это все? А от того, Что вы сирота. От того, что вы беззащитная, От того, что нет у вас друга сильного, Который бы вам опору пристойную дал. А ведь Что это за человек, Что это за люди, которым сироту оскорбить нипочем? Это какая-то дрянь, А не люди, просто дрянь. Так себе. Только числится, А на деле их нет. Я в этом уверен. Вот они каковы эти Люди. Признательно вам сказать, родная моя, Начал я вам описывать это все частью чтобы сердце Отвести, а более для того, чтобы вам образец Хорошего слогу моих сочинений показать. Потому что вы, верно, сами сознаетесь, Маточка, что у меня с недавнего времени слог Формируется. Но теперь на меня такая тоска нашла, Что я сам моим мыслям до глубины души стал Сочувствовать. И хотя я сам знаю, маточка, что этим сочувствием Не возьмешь, Но все-таки некоторым образом справедливость воздашь Себе. И подлинно, родная моя, часто самого себя безо Всякой причины уничтожаешь, в грош не ставишь и ниже Щепки какой-нибудь сортируешь. А если сравнением выразиться, Так это, может быть, от того происходит, Что я сам запуган И загнан, Как хоть бы и этот бедненький мальчик, Что у меня милостыни просил. Теперь я вам примерно Иносказательно буду говорить, маточка. Вот послушайте-ка меня. Случается мне, моя родная, Рано утром на службу спеша Заглядеться на город, как он там пробуждается, Встает, дымится, кипит, гремит. Тут иногда так перед таким зрелищем Умолишься, что как будто щелчок какой получил от Кого-нибудь по любопытному носу. Да и поплетешься тише воды, ниже травы своей дорогою И рукою махнешь. Теперь же разглядите-ка, что в этих черных, Закоптелых, больших капитальных домах делается. Вникните в это и тогда сами рассудите, Справедливо ли было без толку сортировать себя и в Недостойное смущение входить. Заметьте, Варенька, что я иносказательно говорю, Не в прямом смысле. Ну посмотрим, что там такое в этих домах. Там в каком-нибудь дымном углу, В конуре сырой какой-нибудь, которая по нужде за Квартиру считается, Мастеровой какой-нибудь от сна пробудился. А во сне-то ему, примерно говоря, Всю ночь Сапоги снились, что вчера он подрезал нечаянно, Как будто именно такая дрянь и должна человеку Сниться. Ну да ведь он мастеровой, он сапожник, Ему простительно все об одном предмете своем думать. У него там дети пищат и жена голодная. И не одни сапожники встают иногда так, Родная моя. Это бы и ничего, и писать бы об этом Не стоило. Но вот какое выходит тут Обстоятельство, маточка. Тут же, В этом же доме, этажом выше или ниже, В позлащенных палатах И богатейшему лицу все те же сапоги, Может быть, ночью снились. То есть на другой манер Сапоги, фасона другого, Но все-таки Сапоги. Ибо в смысле то здесь мною Подразумеваемом, маточка, все мы, Родная моя, Выходим сапожники, И это все бы ничего. Но только то дурно, Что нет никого подле этого богатейшего лица, Нет человека, который бы шепнул ему на ухо, Что полно, дескать, о таком думать, О себе об одном думать, Для себя одного жить. Ты, дескать, не сапожник, у тебя дети здоровые, Жена есть не просит. Оглянись кругом, Не увидишь ли для забот своих предмета более Благородного, чем свои Сапоги?