Евгений Онегин, глава VIII строфы 17 - 32: Ужели, — думает Евгений

"Ужели, Думает Евгений, Ужели она? Но точно. Нет. Как из глуши степных селений". И, неотвязчивей лорнет он обращает поминутно на ту, Чей вид напомнил смутно Ему забытые черты. "Скажи мне, князь, Не знаешь ты, Кто там В малиновом берете с послом испанским говорит?" Князь на Онегина глядит: "Ага, Давно ж ты не был в свете. Постой, тебя представлю я". "Да кто ж она?" "Жена моя". "Так ты Женат? Не знал я ранее. Давно ли?" "Около двух лет". "На ком?" "На Лариной". "Татьяне!" "Ты ей Знаком?" "Я им сосед". "О, Так пойдем же". Князь подходит к своей жене И ей подводит родню и друга Своего. Княгиня смотрит На него, И что ей душу ни смутило, Как сильно ни была она Удивлена, Поражена, Но ей ничто не изменило. В ней сохранился тот же тон. Был так же тих ее поклон. Ей-ей не то чтоб содрогнулась иль стала вдруг Бледна, красна. У ней и бровь не шевельнулась, Не сжала даже губ она, Хоть он глядел нельзя прилежней, Но и следов Татьяны прежней не мог Онегин Обрести. С ней речь хотел он завести И... И не мог. Она спросила, Давно ли он здесь, откуда он и не из Их ли уж сторон. Потом К супругу обратила Усталый взгляд, Скользнула вон, И недвижим остался он. Ужель та самая Татьяна, которой он наедине в начале Нашего романа в глухой далекой стороне, В благом пылу нравоучения читал когда-то Наставления? Та, от которой он хранит письмо, Где сердце говорит, где все наружу, Все на воле, та девочка? Иль это сон? Та девочка, которой он пренебрегал в смиренной доле, Ужели с ним сейчас была так равнодушна, Так смела? Он оставляет раут тесный. Домой, Задумчив, едет он. Мечтой то грустной, то прелестной его встревожен Поздний сон. Проснулся он. Ему приносят письмо. Князь N покорно просит его на вечер. Боже! К ней? О, буду, буду! И скорей мрает он ответ учтивый. Что с ним? В каком он странном сне? Что шевельнулось В глубине Души холодной, ленивой? Досада, Суетность иль вновь забота юности, Любовь? Онегин вновь часы считает, Вновь не дождется дню конца. Но десять бьет. Он выезжает, он полетел. Он у крыльца. Он с трепетом к княгине входит. Татьяну он одну Находит, И вместе несколько Минут Они сидят. Слова не идут из уст Онегина. Угрюмый, неловкий, Он едва-едва ей отвечает. Голова Его полна упрямой думой. Упрямо смотрит он. Она Сидит покойна и вольна. Приходит муж, Он прерывает сей неприятный тет-а-тет. С Онегиным он вспоминает проказы, Шутки прежних лет. Они смеются. Входят гости. Вот крупной солью светской злости стал оживляться Разговор. Перед хозяйкой легкий вздор сверкал без Глупого жеманства и прерывал его меж тем разумный Толк без пошлых тем, без вечных истин, Без педанства и не пугал ничьих ушей свободной Живостью своей. Тут был, однако, цвет столицы и знати, И моды образцы. Везде встречаемые лица, необходимые глупцы. Тут были дамы пожилые, в чепцах и в розах, С виду злые. Тут было несколько девиц неулыбающихся Лиц. Тут был посланник, говоривший о государственных Делах. Тут был в душистых сединах старик, По-старому шутивший отменно, тонко и умно, Что нынче несколько смешно. Тут был на эпиграммы падкий, на всё сердитый Господин, на чай хозяйский слишком сладкий, На плоскость дам, на тон мужчин, На толки про роман туманный, на вензель, Двум сестрицам данный, на ложь журналов, На войну, на снег и на свою жену. Тут был пролазов, заслуживший известность низостью Души, во всех альбомах притупивший sans prix твои Карандаши. В дверях другой диктатор бальный стоял Картинкой журнальной, румян, как вербный херувим, Затянут, нем и недвижим. И путешественник залетный, перекрахмаленный нахал, В гостях улыбку возбуждал своей осанкою заботной, И, молча обмененный взор, Ему был общий приговор. Но мой Онегин Вечер целый Татьяной занят был одной. Не этой девочкой несмелой, влюбленной, Бедной и простой, Но равнодушною княгиней, Но неприступною богиней, роскошной, Царственной Невой. О люди! Все похожи вы На прародительницу Еву. Что вам дано, То не влечет. Вас непрестанно змий зовет к себе, К таинственному древу. Запретный плод вам подавай, а без того вам рай Не рай. Как изменилася Татьяна, Как твердо в роль свою вошла, как утеснительного Сана приемы скоро приняла! Кто б смел искать девчонки нежной, Всей величавой, всей небрежной законодательницы Зал? И он ей сердце волновал. Об нем она во мраке ночи, пока Морфей не Прилетит, бывало, девственно грустит, К луне подъемлет томны очи, мечтая с ним Когда-нибудь свершить смиренной жизни путь. Любви Все возрасты покорны, но юным Девственным сердцам ее порывы благотворны, Как бури вешние полям. В дожде страстей они свежеют и обновляются, И зреют, и жизнь могущая дает и пышный цвет, И сладкий плод. Но возраст поздний и бесплодный на Повороте наших лет Печален, Страсти мертвый след. Так бури осени холодной в болото Обращают луг И обнажают Лес Вокруг. Сомнений нет, увы, Евгений в Татьяну, как дитя, влюблен. В тоске любовных помышлений и день и ночь проводит Он, ума не внемля строгим пеням. К ее крыльцу стеклянным сеням он подъезжает каждый День. За ней он гонится, как тень. Он счастлив, если ей накинет боа пушистый на плечо Или коснется горячо ее руки, или раздвинет пред нею Пестрый полк ливрей, или платок подымет ей. Она его Не замечает, как он ни бейся, хоть Умри. Свободно дома принимает, в гостях с ним молвит слова Три. Порой одним поклоном встретит, Порой и вовсе не заметит. Кокетства в ней ни капли нет. Его не терпит высший свет. Бледнеть Онегин начинает. Ей иль не видно, иль не жаль? Онегин сохнет и едва ль уж не чахоткою страдает. Все шлют Онегина к врачам, те хором шлют его К водам. А он не едет. Он заранее писать к прадедам готов о скорой Встрече, о Татьяне и дела нет. Их пол таков. А он упрямо встать не хочет, еще надеется, Хлопочет. Смелей здорового больной княгини слабой Рукой он пишет страстные послания, Хоть толку мало вообще он в письмах видел не Вотще, но знать сердечные страдания уже пришло Ему невмочь. Вот вам письмо его точь в точь.