Пир во время чумы

Почтенный председатель, Я напомню о человеке, очень нам знакомом, О том, чьи шутки, повести смешные, Ответы острые и замечания, столь едкие в их важности Забавной, застольные беседы оживляли и разгоняли Мрак, который ныне зараза, гостья наша, Насылает на самые блестящие умы. Тому два дня наш общий хохот славил его рассказы. Невозможно быть, чтоб мы в своем веселом пировании Забыли Джексона. Его здесь кресла стоят пустые, Будто ожидая весельчака. Но он ушел уже в холодное подземное жилище, Хотя красноречивейший язык не умолкал еще во прахе Гроба. Но много нас еще живых, И нам причины нет печалиться. Итак, я предлагаю выпить в его память с веселым Звоном рюмок, с восклицанием, как будто б был он Жив. Он выбыл первый Из круга нашего. Пускай в молчании Мы выпьем в честь его. Да будет так. Твой голос, милая, Выводит звуки родимых песен С диким совершенством. Спой, Мэри, нам уныло и протяжно, Чтоб мы потом к веселью обратились, безумнее, Как тот, кто от земли был отлучен каким-нибудь Видением. Было время, процветала в мире наша страна. В воскресенье, бывало, церковь Божья полна, Наших деток в шумной школе раздавались голоса, И сверкали в светлом поле серп и быстрая коса. Ныне церковь опустела, Школа глухо заперта, Нива праздно перезрела, роща темная пуста, И селенье, как жилище погорелое, Стоит. Тихо все, Одно кладбище не пустеет, не молчит. Поминутно мертвых носят, и стенания живых боязливо Бога просят упокоить души их. Поминутно место надо, и могилы меж собой, Как испуганное стадо, жмутся тесной чередой. Если ранняя могила суждена моей весне, Ты, Кого я так любила, чья любовь отрада мне, Я молю, Не приближайся к телу Дженни ты своей. Уст умерших не касайся, следуй издали за ней. И потом оставь селенье, Уходи куда-нибудь, Где б ты мог души мучение усладить и отдохнуть. И когда зараза минет, посети мой бедный прах, А Эдмонда Не покинет Дженни Даже в небесах. Благодарим, задумчивая Мэри. Благодарим за жалобную песню. В дни прежние чума такая же, видно, Холмы и долы ваши посетила. И раздавались жалкие стенания по берегам потоков и Ручьев, бегущих ныне весело и мирно Сквозь дикий рай твоей земли родной. И мрачный год, в который пало столько отважных, Добрых и прекрасных жертв, Едва оставил память о себе в какой-нибудь простой Пастушьей песне, унылой и приятной. Нет, ничто так не печалит нас среди веселий, Как томный сердцем повторенный звук. О, если б никогда я не певала вне хижины Родителей моих! Они свои любили слушать Мэри. Самой себе я, кажется, внимаю, Поющей у родимого порога. Мой голос слаще был в то время, Он был голосом Невинности. Не в моде теперь такие песни. Но все же есть еще простые души, Рады таять от женских слез и слепо верят им. Она уверена, что взор слезливый ее неотразим. А если б тоже о смехе думала своем, То, верно, все поулыбалась. Фастинггам хвалил крикливых северных красавиц, Вот она и растоналась. Ненавижу волос шотландских этих желтизну. Послушайте, Я слышу стук колес. Ага, Луизе дурно. В ней, я думал, по языку судя, Мужское сердце, Но так-то Нежного слабее жестокой, И страх живет в душе, страстьми томимый. Брось, Мэри, ей воды в лицо. Ей лучше. Сестра моей печали позора, Приляг на грудь мою. Ужасный демон приснился мне, Весь черный, Белоглазый. Он звал меня в свою тележку. В ней лежали мертвые и лепетали ужасную, Неведомую речь. Скажите мне, во сне ли это было? Проехала ль телега? Ну, Луиза, Развеселись! Хоть улица вся наша безмолвное убежище от смерти, Приют пиров, ничем не возмутимых, Но знаешь, эта черная телега имеет право всюду Разъезжать. Мы пропускать ее должны. Послушай ты, Вольсингам, Для пресечения споров и следствий женских обмороков Спой Нам песню вольную, живую песню. Не грусть сию шотландскую, вдохновенну, А буйную вакхическую песнь, рожденную за чашею Кипящей. Такой не знаю. Но спою вам гимн я в честь чумы. Я написал его прошедшей ночью, как расстались мы. Мне странная нашла охота к рифмам впервые в жизни. Слушайте ж меня. Охриплый голос мой приличен песне. Гимн? Гимн в честь чумы? Послушаем его. Гимн в честь чумы. Прекрасно! Браво, браво! Когда могучая зима, как бодрый вождь, Ведет сама на нас косматые дружины своих морозов и Снегов, Навстречу ей трещат камины, и весел зимний жар Пиров. Царица грозная Чума Теперь идет на нас сама И льстится жатвою богатой. И к нам в окошко день и ночь стучит Могильною лопатой. Что делать нам и чем помочь? Как от проказницы зимы, Запремся так же от чумы. Зажжем огни, нальем бокалы, утопим весело умы И, заварив пиры да балы, восславим царствие Чумы. Есть упоение в бою и бездны Мрачной на краю, и в разъяренном океане средь Грозных волн и бурной тьмы, и в аравийском Урагане, и в дуновении чумы. Все, Все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит Неизъяснимое наслаждение. Бессмертия может быть залог. И счастлив тот, кто средь волнения их обретать И ведать мог. Итак, хвала тебе, чума! Нам не страшна могилы тьма, нас не смутит твое Призвание. Бокалы пеним дружно мы и девы и розы Пьем дыхание, быть может, полное Чумы. Безбожный пир! Безбожные безумцы! Вы пиршеством и песнями, разврат ругаете над мрачной Тишиной, повсюду смертью распространенной. Средь ужаса плачевных похорон, Средь бледных лиц молюся на кладбище, А ваши ненавистные восторги смущают тишину Гробов и землю над мертвыми телами Потрясают. Когда бы стариков и жен моления не осветили общей Смертной ямы, Подумать мог бы я, что нынче бесы погибший дух Безбожника терзают и в тьму кромешную тащат Со смехом. Он мастерски аббате говорит. Ступай, старик, Ступай своей дорогой. Я заклинаю вас святою кровью Спасителя, Распятого за нас. Прервите пир чудовищный! Когда желаете вы встретить в небесах утраченных Возлюбленные души, ступайте по своим домам. Дома у нас печальны. Юность любит радость. Ты ли это, Вольсингам? Ты ль самый тот, кто три тому недели на Коленях труп матери, рыдая, обнимал и с воплем бился Над ее могилой? И думаешь, она теперь не плачет, не плачет горько В самых небесах, взирая на пирующего сына, В пиру разврата слыша голос твой, Поющий бешеные песни между мольбы святой и тяжких Воздыханий? Ступай за мной. Зачем приходишь ты меня тревожить? Не могу, Не должен я за тобой идти. Я здесь удержан отчаяньем, воспоминанием страшным, Сознанием беззакония моего И ужасом той мертвой пустоты, которую в моем дому Встречаю, И новостью сих бешеных веселий, И благодатным ядом этой чаши, И ласками, Прости меня, Господь, Погибшего, Но милого создания. Тень матери не вызовет меня отселе. Поздно. Слышу голос твой, меня зовущий. Признаю усилия меня спасти. Старик, иди же с миром. Но проклят будь, Кто за тобой пойдет. Браво, браво, Достойный председатель! Вот проповедь тебе. Пошел, пошел! Мать и чистый дух тебя зовет. Клянись же мне с поднятой к небесам увядшей бледной Рукой Оставить в гробу навек умолкнувшее имя. О, если б под очей ее бессмертных скрыть это Зрелище! Меня когда-то она считала чистым, Гордым, Вольным И знала рай в объятиях моих. Где я, Святое чадо света? Вижу Тебя я там, куда мой падший дух Не достигнет уже. Он сумасшедший, Он бредит о жене похороненной. Пойдем, пойдем. Отец мой, ради Бога, Оставь меня. Спаси тебя Господь. Прости, мой сын.