Вечера на хуторе близ Диканьки, Чт. 1

"Вечера на хуторе близ Диканьки". Повести, изданные пасечником Рудым Панько. Это что за невидаль? "Вечера на хуторе близ Диканьки". Что это за вечера и швырнул в свет какой-то Пасечник? Слава Богу, еще мало ободрали гусей на Перья и извели тряпья на бумагу. Еще мало народу всякого звания и сброду вымарало Пальцы в чернилах. Дернула же охота и пасечника потащиться вслед за Другими. Право, печатной бумаги развелось столько, Что не придумаешь скоро, что бы такое завернуть в Нее. У нас, не во гнев будь вам сказано, У нас на хуторах водится издавна. Как только окончатся работы в поле, Только вечер, уже, наверно, где-нибудь в конце улицы Брезжит огонек, смех и песни слышатся издалече, Кренчит балалайка, а подчас и скрипка, Говор, шум. Пойдут танцы и заведутся такие штуки, Что и рассказать нельзя. Это у нас вечерницы. Но лучше всего, когда собьются все в тесную кучку И пустятся загадывать загадки или просто нести Болтовню. Боже ты мой, чего только не Расскажут, откуда старины не выкопают, Каких страховно нанесут! Но нигде, может быть, не было рассказываемо столько Диковин, как на вечерах у пасечника Рудого Панька. Бывало, соберутся накануне праздничного дня добрые Люди в пасечникову лачужку, усядутся за стол, И тогда прошу только слушать. Сорочинская ярмарка. Мне нудно в хате жить. Ой, вези ж мене из дому, где богатство, Грому, грому, где гопцюют все девки, Где гуляют парубки. Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии, Как томительно жарки те часы, когда полдень блещет в Тишине и зное, и голубой неизмеримый океан, Сладострастным куполом нагнувшийся над землею, Кажется, заснул, весь потонувший в неге, Обнимая и сжимая прекрасную в воздушных Объятиях своих. Лениво и бездумно, будто гулящие без цели, Стоят подоблачные дубы, И ослепительные удары солнечных лучей зажигают целые Живописные массы листьев, накидывая на другие Темную, как ночь, тень, по которой только при Сильном ветре прыщет золото. Изумруды, топазы, яхонты эфирных Насекомых сыплются над пестрыми огородами, Осеняемыми статными подсолнечниками. Серые скирды сена и золотые снопы хлеба Располагаются в поле и кочуют по его неизмеримости. Нагнувшиеся от тяжести плодов широкие ветви Черешень, слив, яблонь, груш, небо, Его чистое зеркало река в зеленых гордо Поднятых рамах. Как полно сладострастия и неги малороссийское Лето! Такою роскошью блистал один из дней жаркого Августа Тысяча восемьсот, восемьсот, да лет тридцать будет Тому назад, когда дорога верст за десять до местечка Сорочинец кипела народом, поспешавшим на ярмарку. Одиноко в стороне тащился на истомленных волах воз, За которым брел в чистой полотняной рубашке и Запачканных полотняных шароварах его хозяин. Рядом с ним шла привязанная к возу кобыла, Смиренный вид которой обличал преклонные лета ее. На возу сидела хорошенькая дочка с круглым личиком, С черными бровями, светлыми карими глазами, С беспечно улыбавшимися розовыми губками. Тут же сидела на высоте воза ее мачеха. Воз с знакомыми нам пассажирами въехал на мост, И река во всей красоте и величии, Как цельное стекло, раскинулась перед ними. Красавица наша задумалась, глядя на роскошь вида, И даже позабыла лущить свой подсолнечник, Которым исправно занималась во все продолжение пути. Аю, аю, молодцы! Аю, пару, перепни! Аю, баю, гуральцы! Все ребята молоды! Ай да дивчина! Ай, ай! Оглянувшись, увидела она толпу стоявших на Мосту парубков, из которых один в белой слитке и Серой шапке решетиловских смушек, Подпершись бока, молодецки поглядывал на Проезжающих. Славная дивчина! Славная! Я бы отдал все свое хозяйство, Чтобы поцеловать ее. А вот впереди и дьявол сидит. Чтоб ты подавился, негодный дурак! Чтоб твой воза горшком голову стукнуло! Чтоб он поскользнулся на льду, Антихрист проклятый! Чтоб ему черт на том свете бороду обрубил! Ишь как ругается. И язык у нее, у столетней ведьмы, Не заболит выговорить эти слова. Столетний нечестивец, поди умойся наперед, Сарванец негодный. Я не видала твоей матери, но знаю, Что дрянь. И отец дрянь, дрянь столетняя. Недолго думая, схватил он комок грязи и швырнул Вслед за нею. Удар был удачнее, нежели можно было предполагать. Весь новый ситцевый очипок забрызган был грязью.