Фрагмент из очерка "Ленинград"

Фрагмент из очерка Бродского "Ленинград": "В конечном счете, своим быстрым ростом и Великолепием город обязан повсеместному там наличию Воды. Двадцать километров Невы в черте города, Разделяющиеся в самом центре на двадцать пять Больших и малых рукавов, обеспечивают городу такое Водяное зеркало, Что нарциссизм становится неизбежным. Отражаемый ежесекундно тысячами квадратных метров Текучей серебряной амальгамы город словно бы Постоянно фотографируем рекой, И отснятый метраж впадает в Финский залив, Который солнечным днем выглядит как хранилище этих Слепящих снимков. Неудивительно, что порой этот город производит Впечатление крайнего эгоиста, занятого исключительно Собственной внешностью. Безусловно, в таких местах больше обращаешь внимание На фасады, чем на наружность себе подобных. Неистощимое, с ума сводящее умножение всех этих Пилястров, колоннад, портиков намекает на природу Этого каменного нарциссизма, намекает на возможность Того, что, по крайней мере, в неодушевленном мире Вода может рассматриваться как сгущенное Время. Воротишься на родину. Ну что ж, Гляди вокруг. Кому еще ты нужен? К кому теперь в друзья ты попадешь? Воротишься, купи себе на ужин какого-нибудь сладкого Вина. Смотри в окно и думай понемногу. Во всем твоя, одна твоя вина. И хорошо, Спасибо. Слава богу! Как хорошо, что некого винить. Как хорошо, что ты никем не связан. Как хорошо, что до смерти любить тебя никто на Свете не обязан. Как хорошо, что никогда во тьму ничья рука тебя Не провожала. Как хорошо на свете одному идти пешком с Шумящего вокзала. Как хорошо, на родину спеша, Поймать себя в словах неоткровенных И вдруг понять, как медленно душа Заботится о новых переменах. В Петербурге может измениться все, Кроме его погоды и его света. Это северный свет, бледный, рассеянный. В нем и память, и глаз приобретают необычайную Резкость. В этом свете, а также благодаря прямоте и длине Улиц мысли пешехода путешествуют дальше цели Его путешествия. Человек, рожденный в этом городе, Нахаживает пешком, по крайней мере, смолоду, Не меньше, чем хороший бедуин. Идти под этим небом по набережным коричневого Гранита вдоль огромной серой реки есть само по себе Раздвижение жизни и школа дальнозоркости. В зернистости гранитной набережной, Близ постоянно текущей уходящей воды есть нечто Такое, что пропитывает подошвы чувственным желанием Ходьбы. Пахнущий водорослями встречный ветер с моря исцелил Здесь немало сердец, Перегруженных ложью, отчаянием и беспомощностью. Если это способствует порабощению, Раба можно простить. В былые дни и я пережидал холодный дождь Под колоннадой биржи и полагал, Что это божий дар. И, может быть, не ошибался. Был же и я когда-то счастлив, жил в плену У ангелов, ходил на вурдалаков. Сбегавшую по лестнице одну красавицу в парадном, Как Иаков, подстерегал. Куда-то навсегда ушло все это, Спряталось. Однако смотрю в окно и, написав 'куда', Не ставлю вопросительного знака. Теперь сентябрь, передо мною сад. Далекий гром закладывает уши. В густой листве налившиеся груши, Как мужеские признаки, висят. И только ливень в дремлющий мой Ум, Как в кухню дальних родственников, Скалит. Мой слух об эту пору Пропускает Не музыку еще, Уже не шум. Это город, где как-то легче переносится одиночество, Чем в других местах. Потому что и сам город одинок. Странное утешение черпаешь в сознании, Что вот эти камни не имеют ничего общего с Настоящим и еще меньше с будущим. Чем глубже погружаются фасады в двадцатый век, Тем неприступнее они выглядят, не обращая внимания На эти новые времена и их заботы. Единственное, что заставляет их вспомнить о Настоящем это климат. И наиболее уверенно они себя чувствуют в скверную Погоду поздней осени или преждевременной весны, Когда дождь мешается с мокрым снегом и мечется Шквал. Или в разгар зимы, когда дворцы и особняки высятся Над замерзшей рекой, как старые имперские Вельможи в снеговых шалях и опушке, Как в меховых шубах, когда пурпурный шар заходящего Январского солнца окрашивает их высокие венецианские Окна жидким золотом. Продрогший пешеход на мосту неожиданно видит то, Что имел в виду Петр, воздвигая эти стены. Гигантское зеркало одинокой планеты. И, выдыхая пар, Он чувствует почти жалость к этим нагим колоннам в Дорических прическах, замороженным, Погруженным в этот безжалостный холод, В этот снег по колено. Север крошит металл, Но щадит стекло. Учит гортань проговорить "Впусти!" Холод меня воспитал и вложил перо в пальцы, Чтоб их согреть в горсти. Замерзая, я вижу, как за моря солнце садится и Никого кругом. То ли по льду каблук скользит, То ли сама земля закругляется под каблуком. И в гортани моей, где положен смех или речь, Или горячий чай, все отчетливей Раздается снег. И чернеет что твой седов. Прощай. Петербург создание стихов и русской Прозы. Эта проза читается и перечитывается, А стихи заучиваются наизусть хотя бы потому, Что в советских школах детям приходится их зубрить, Если они хотят окончить школу. Это заучивание и обеспечивает нынешний статус города И его место в будущем. Пока существует русский язык. И оно же превращает советских школьников в русских Людей. Школьный год обычно оканчивается в конце мая, Когда белые ночи приходят, чтобы пробыть здесь весь Июнь. Белая ночь это ночь, когда солнце заходит едва Ли на два часа. Явление, широко известное в северных широтах. Это самое волшебное время в городе. Можно писать и читать без лампады в два часа Ночи. Громады зданий, лишенные теней, С окаймленными золотом крышами выглядят хрупким Фарфоровым сервизом. Так тихо вокруг, Что почти можно услышать, как звякнула ложка, Упавшая в Финляндии. Прозрачный розовый оттенок неба так светел, Что голубая акварель реки почти не способна отразить Его. И мосты разведены, словно бы острова дельты Разъединили руки и медленно двинулись по течению к Балтике. В такие ночи трудно уснуть, Потому что слишком светло и потому что любому сну Далеко до этой яви, когда человек не Отбрасывает тени, Как вода.