Я не знаю

В осажденное десятилетие не завезли любви. По телевизору диктор, жирный и без волос, Уговаривал, мол, без паники, дескать, Общество оздоровим, говорил. Потом вещание прервалось. Ныне ее выдают главным образом малым сим, Детям калекам с перебитым хребтом. Старикам, матерям и душевнобольным. Ну а мы молодые и так проживем. Я не знаю, как близко я к последней черте. Я не знаю, когда я пойму, что запасов нет. Я не знаю, как долго мы сможем пробыть людьми. Но, пожалуйста, если надо, возьми, Возьми. Как же мы любили, раскаляясь изнутри добела. Как же тратили ее безумно, когда была. Как дарили щедро прохожим и городам, Людям, которые боль приносили нам. В осажденном десятилетии, где падает черный Снег, где человек человеку хуже, Чем волк человеку, Где пытаются строить Новый мир на крови. Я живу На старых запасах любви. Я не знаю, как близко я к последней черте. Я не знаю, когда я пойму, что запасов нет. Я не знаю, как долго мы сможем пробыть людьми. Но, пожалуйста, если надо, возьми, Возьми. В осажденном десятилетии, где падает черный снег, Где человек человеку хуже, чем волк человеку, Где пытаются строить Новый мир на крови. А я живу На старых запасах любви. И, пожалуйста, если надо, возьми. Я не знаю, как близко я к последней черте. Я не знаю, когда я пойму, что запасов нет. Я не знаю, как долго мы сможем пробыть людьми. Но, пожалуйста, если надо, возьми, Возьми. Я не знаю, как долго мы сможем пробыть людьми. Но, пожалуйста, если надо, возьми.