Я не знаю

В осажденное десятилетие не завезли любви. По телевизору диктор, жирный без волос, Уговаривал, мол, без паники, дескать, Общество оздоровим, говорил. Потом вещание прервалось. Ныне ее выдают главным образом малым сим, Детям калекам с перебитым хребтом. Старикам, матерям и душевнобольным. Ну а мы, молодые, И так проживем. Я не знаю, как близко я к последней черте. Я не знаю, когда я пойму, что запасов нет. Я не знаю, как долго мы сможем пробыть людьми. Но, пожалуйста, если надо, возьми, Возьми. Как же мы любили, раскаляясь изнутри добела. Как же тратили ее бездумно, когда была. Как дарили щедро прохожим и городам. Людям, которые боль приносили нам. В осажденном десятилетии, где падает черный Снег, где человек человеку Хуже, чем волк человеку, Где пытаются строить Новый мир на крови. Я живу На старых запасах любви. Я не знаю, как близко я к последней черте. Я не знаю, когда я пойму, что запасов нет. Я не знаю, как долго мы сможем пробыть людьми. Но, пожалуйста, если надо, возьми, Возьми. В осажденном десятилетии, где падает черный снег, Где человек человеку хуже, чем волк человеку, Где пытаются строить Новый мир на крови. Я живу На старых запасах любви. И, пожалуйста, если надо, Возьми. Я не знаю, как близко я к последней черте. Я не знаю, когда я пойму, что запасов нет. Я не знаю, как долго мы сможем пробыть людьми. Но, пожалуйста, если надо, возьми, Возьми. Я не знаю, как долго мы сможем пробыть людьми. Но, пожалуйста, если надо, возьми.