Сон Обломова: Между тем, жара начала понемногу спадать

Между тем жара начала понемногу спадать. В природе стало все поживее. Солнце уже подвинулось к лесу, и в доме мало-помалу Нарушалась тишина. В одном углу где-то скрипнула дверь, Послышались по двору чьи-то шаги, На сеновале кто-то чихнул. Вскоре из кухни торопливо пронес человек, Нагибаясь от тяжести, огромный самовар. Начали собираться к чаю. У кого лицо измято и глаза заплыли слезами, Тот належал себе красное пятно на щеке висках. Третий говорит со сна не своим голосом. Все это сопит, охает, зевает, почесывает голову и Разминается, едва приходя в себя. Обед и сон рождали неутомимую жажду. Жажда палит горло. Выпивается чашек по двенадцати чаю, Но это не помогает. Слышится оханье, стенание. Прибегают и к брусничной, и к грушевой воде, К квасу, а иные и к врачебному пособию, Чтобы только залить засуху в горле. Все искали освобождения от жажды, Как от какого-нибудь наказания Господня. Все мечутся, все томятся, точно караван Путешественников в Аравийской степи, Не находящей нигде ключа воды. Ребенок тут, подле маменьки. Он вглядывается в странные окружающие его лица, Вслушивается в их сонный вялый разговор. Весело ему смотреть на них. Любопытен кажется ему всякий сказанный ими вздор. После чая все займутся чем-нибудь. Кто пойдет к речке И тихо бродит по берегу, толкая ногой камешки в Воду, другой сядет к окну и ловит глазами каждое Мимолетное явление. Пробежит ли кошка по двору, пролетит ли галка, Наблюдатель и ту, и другую преследует взглядом и Кончиком своего носа, поворачивая голову то направо, То налево. Так иногда собаки любят сидеть по целым дням на Окне, подставляя голову под солнышко и тщательно Оглядывая всякого прохожего. Мать возьмет голову Илюши, положит к себе на колени И медленно расчесывает ему волосы, Любуясь мягкостью их и заставляя любоваться и Настасью Ивановну, и Степаниду Тихоновну, И разговаривает с ними о будущности Илюши, Ставит его героем какой-нибудь созданной ею Блистательной эпопеи. Те сулят ему золотые горы. Но вот начинает смеркаться, На кухне опять трещит огонь, опять раздается дробный Стук ножей. Готовится ужин, Дворня собралась у ворот. Там слышится балалайка, хохот. Люди играют горелки, А солнце уже опускалось за лес. Оно бросало несколько чуть-чуть теплых лучей, Которые прорезывались огненной полосой через весь Лес, ярко обливая золотом верхушки сосен. Потом лучи гасли один за другим. Последний луч оставался долго. Он, как тонкая игла, вонзился в чащу ветвей, Но и тот потух. Предметы теряли свою форму. Все сливалось сначала в серую, Потом в темную массу. Пение птиц постепенно ослабевало. Вскоре они совсем замолкли, кроме одной какой-то Упрямой, которая будто наперекор всем среди общей Тишины одна монотонно чирикала с промежутками, Но все реже и реже. И та, наконец, свистнула слабо, Незвучно в последний раз, встрепенулась, Слегка пошевелив листья вокруг себя, И заснула. Все смолкло. Одни кузнечики в запуске трещали сильнее. Из земли поднялись белые пары и разослались по лугу И по реке. Река тоже присмирела. Немного погодя и в ней вдруг кто-то плеснул еще В последний раз, и она Стала неподвижна. Запахло сыростью. Становилось все темнее и темнее. Деревья сгруппировались каких-то чудовищ. В лесу стало страшно. Там кто-то вдруг заскрипит, точно одно из чудовищ Переходит со своего места на другое, и сухой сучок, Кажется, хрустит под его ногой. На небе ярко сверкнула, как живой глаз, Первая звездочка, и в окнах дома замелькали Огоньки. Настали минуты всеобщей торжественной тишины Природы, Те минуты, когда сильнее работает творческий Ум, Жарче кипят поэтические думы, когда в сердце живее Вспыхивает страсть или больнее ноет тоска, Когда в жестокой душе невозмутимее и сильнее зреет Зерно преступной мысли и когда в Обломовке все почивают так крепко И покойно. "Пойдем, мама, гулять", говорит Илюша. "Что ты, Бог с тобой, Теперь гулять? Отвечает она. Сыро, ножки простудишь. И страшно. В лесу теперь леший ходит. Он уносит маленьких детей." "Куда он уносит? Какой он бывает? Где живет?" спрашивает ребенок. И мать давала волю своей необузданной фантазии. Ребенок слушал ее, открывая и закрывая глаза, Пока, наконец, сон не сморит его совсем. Приходила нянька и, взяв его с коленей матери, Уносила сонного с повисшей через ее плечо головою в Постель. "Вот день-то и прошел, и слава богу," Говорили Обломовцы, ложась в постель, кряхтя и Осеняя себя крестным знамением. "Прожили благополучно, дай бог и завтра так. Слава тебе, господи! Слава тебе, господи!" Потом Обломову приснилась другая пора. Он в бесконечный зимний вечер робко жмется к няне, А она нашептывает ему о какой-то неведомой стране, Где нет ни ночей, ни холода, Где все совершаются чудеса, где текут реки меду и Молока, где никто ничего круглый год не делает, А день-деньской только и знают, что гуляют все добры Молодцы, такие, как Илья Ильич, да красавицы, Что ни в сказке сказать, ни пером описать. Там есть и добрая волшебница, являющаяся у нас Иногда в виде щуки, которая изберет себе Какого-нибудь любимца тихого, безобидного, Другими словами, какого-нибудь лентяя, Которого все обижают, да и осыпает его ни с Того ни с сего разным добром. А он знай, кушает себе да наряжается в готовое Платье, а потом женится на какой-нибудь Неслыханной красавице Милитриссе Кирбитьевне. Ребенок, навострив уши и глаза, Страстно впивался в рассказ. Нянька или предание так искусно избегали в рассказе Всего, что существует на самом деле, Что воображение и ум, проникшись вымыслом, Оставались уж у него в рабстве до старости. Нянька с добродушием повествовала сказку о Емеле Дурачке, эту злую и коварную сатиру на наших Прадедов, а может быть, еще на нас самих. Взрослый Илья Ильич, хотя после и узнает, Что нет медовых и молочных рек, нет добрых Волшебниц, хотя и шутит он с улыбкой над сказаниями Няни, но улыбка-то неискренняя, Она сопровождается тайным вздохом. Сказка у него смешалась с жизнью, И он бессознательно грустит подчас: Зачем сказка не жизнь, А жизнь Не сказка? Он невольно мечтает о Милитриссе Кирбитьевне, И его все тянет в ту сторону, где только И знают, что гуляют, где нет забот и печали. У него навсегда остается расположение полежать на Печи, походить в готовом незаработанном платье и Поесть на счет доброй волшебницы. И старик Обломов, и дед выслушивали в Детстве те же сказки, прошедшие в стереотипном Издании старины в устах нянек и дядек сквозь века И поколения. Няня между тем уже рисует другую картину воображения Ребенка. Она повествует ему о подвигах наших Ахиллов и Улиссов, об удали Ильи Муромца, Добрыни Никитича, Алеши Поповича, о Полкане Богатыре, о калечище прохожем, О том, как они странствовали по Руси и побивали Несметные полчища басурманов, как состязались в том, Кто одним духом выпьет чару зелена вина и не Крякнет. Потом говорила злых разбойниках, О спящих царевнах, окаменелых городах и людях и, Наконец, проходила к нашей демонологии, К мертвецам, к чудовищам и к оборотням. Она с простотою и добродушием Гомера, С тою же животрепещущей верностью подробностей и Рельефностью картин влагала в детскую память Воображения Илиаду русской жизни, Созданную нашими Гомеридами тех туманных времен, Когда человек еще не ладил с опасностями тайнами Природы и жизни, когда он трепетал и перед Оборотнем, перед лешим, и у Алеши Поповича искал Защиты от окружавших его бед, когда и в воздухе, И в воде, и в лесу, и в поле Царствовали чудеса. Страшна И неверна была жизнь тогдашнего человека. Опасно было ему выйти за порог дома. Его того гляди запорет зверь, зарежет разбойник, Отнимет у него все злой татарин или пропадет Человек без вести, без всяких следов.