Сон Обломова: А бедный Илюша ездит да ездит учиться к Штольцу

А бедный Илюша ездит да ездит учиться к Штольцу. Как только он проснется в понедельник, на него уж Нападает тоска. Он слышит резкий голос Васьки, который кричит с Крыльца: "Антипка, Закладывай пегую, Барчонка к немцу везти!" Сердце дрогнет у него. Он печальный приходит к матери. Та знает, отчего, и начинает золотить пилюлю, Втайне вздыхая и сама о разлуке с ним на Целую неделю. Не знает, чем и накормить его в то утро. Напекут ему булочек и крендельков, Отпустят с ним соленья, печенья, Варенья, пастил разных и других всяких сухих и Мокрых лакомств и даже съестных припасов. Все это отпускалось в тех видах, что у немца Нежирно кормят. "Там и не разъешься," говорили Обломовцы. Обедать-то дадут супу да жаркого, Да картофелю, к чаю масла. А ужинать-то морген фри, но с утри. Впрочем, Илье Ильичу снятся больше такие Понедельники, когда он не слышит голоса Васьки, Приказывающего закладывать пегашку, и когда мать Встречает его за чаем с улыбкой и с приятной Новостью: "Сегодня не поедешь. В четверг большой праздник. Ну стоит ли ездить взад и вперед на три Дня?" Или иногда вдруг объявят ему: "Сегодня Родительская Неделя, не до учения, блины будем печь." А не то, Так мать посмотрит утром в понедельник пристально на Него, да и скажет: "Что-то у тебя глаза несвежие сегодня. Здоров ли ты?" И покачает головой. Лукавый мальчишка здоровенек, но молчит. "Посиди-ка ты эту недельку дома," Скажет она. А там что Бог даст. И все в доме были проникнуты убеждением, Что ученье и Родительская суббота никак не должны Совпадать вместе. Или что праздник в четверг неодолимая преграда к Учению во всю неделю. Разве только иногда слуга или девка, которым Достанется за Барчонка, проворчат: "У, Баловень, скоро ли провалишься к своему немцу?" В другой раз вдруг к немцу Антипка явится на Знакомой пегашке среди или в начале недели за Ильей Ильичом. Приехала, дескать, Марья Саввишна или Наталья Фаддеевна гостить, или Кузовковы со своими Детьми. Так пожалуйте домой. И недели три Илюша гостит дома, А там смотришь, до Страстной недели уж недалеко, А там и праздник. А там кто-нибудь в семействе почему-то решит, Что на Фоминой неделе не учатся. До лета останется недели две, не стоит ездить. А летом и сам немец отдыхает, и уж лучше До осени отложить. Посмотришь, Илья Ильич отгуляется в полгода, И как вырастет он в это время, Как потолстеет, как спит славно, Не налюбуются на него в доме, замечая напротив, Что, возвратясь в субботу от немца, Ребенок худ и бледен. "Долго ли до греха, говорили отец и мать, Ученье-то не уйдет, а здоровье не купишь. Здоровье дороже всего в жизни. Вишь он из учения, как из больницы воротится, Жирок весь пропадет, жиденькое такое, да и шалун. Все бы ему бегать." "Да, заметит отец, ученье-то не свой брат, Хоть кого в бараний рог свернет." И нежные родители продолжали приискивать предлоги Удерживать сына дома. За предлогами и кроме праздников дело не вставало. Зимой казалось им холодно, летом по жаре тоже не Годится ехать, а иногда и дождь пойдет. Осенью слякоть мешает. Иногда Антипка что-то сомнителен покажется, Пьян не пьян, как-то дико смотрит. Беды бы не было. Завязнет или оборвется где-нибудь. Обломовы старались, впрочем, придать как можно более Законность этим предлогам в своих собственных глазах И особенно в глазах Штольца, который не щадил и В глаза, и за глаза доннерветтеров за такое Баловство. Времена Простаковых и Скотиних миновались давно. Пословица "Ученье свет, а неученье тьма" бродила уже По селам и деревням вместе с книгами, Развозимыми букинистами. Старики понимали выгоду просвещения, но только Внешнюю его выгоду. Они видели, что уже все начали выходить в люди, То есть приобретать чины, кресты и деньги не иначе, Как только путем учения. Что старым подьячим, Затарелым на службе дельцам, состарившимся в Давнишних привычках, кавычках и крючках приходилось Плохо. Стали носиться зловещие слухи о необходимости не Только знаний грамоты, но и других до тех пор Неслыханных в том быту наук. Между титулярным советником и коллежским асессором Разверзлась бездна, мостом через которую служил Какой-то диплом. Старые служаки, чада привычки питомцы взяток стали Исчезать. Многих, которые не успели умереть, Выгнали за неблагонадежность, других отдали под суд. Самые счастливые были те, которые, махнув рукой на Новый порядок вещей, убрались подобру-поздорову в Благоприобретенные углы. Обломовы смекали это и понимали выгоду образования, Но только эту очевидную выгоду О внутренней Потребности учения они имели еще смутные и Отдаленные понятия, и от того им хотелось уловить Для своего Илюши пока некоторые блестящие Преимущества. Они мечтали о шитом мундире для него, Воображали его советником в палате, а мать даже и Губернатором. Но всего этого хотелось бы им Достигнуть как-нибудь подешевле, С разными хитростями, обойти тайком разбросанные по Пути просвещения и чести камни и преграды, Не трудясь перескакивать через них. То есть, например, учиться слегка, Не до изнурения души и тела, не до утраты Благословенной, в детстве приобретенной полноты, А так, Чтоб только соблюсти предписанную форму и добыть Как-нибудь аттестат, в котором бы сказано было, Что Илюша прошел все науки и Искусства. Вся эта обломовская система воспитания встретила Сильную оппозицию в системе Штольца. Борьба была с обеих сторон упорная. Штольц прямо, открыто и настойчиво поражал Соперников, а они уклонялись от ударов Вышесказанными и другими хитростями. Победа не решалась никак. Может быть, немецкая настойчивость и преодолела бы Упрямство и закоснелость обломовцев, Но немец встретил затруднения на своей собственной Стороне, и победе не суждено было решиться ни на Ту, ни на другую сторону. Дело в том, что сын Штольца баловал Обломова, То подсказывая ему уроки, то делая за него переводы. Илье Ильичу ясно видится и домашний быт его, И житье у Штольца. Он только что проснется у себя дома, Как у постели его уже стоит Захарка, Впоследствии знаменитый камердинер его Захар Трофимыч. Захар, как бывало, нянька, Натягивает ему чулки и надевает башмаки, А Илюша, уже четырнадцатилетний мальчик, Только и знает, что подставляет ему лежа то ту, То другую ногу, а чуть что покажется ему не Так, то он поддаст Захарке ногой в нос. Если недовольный Захарка вздумает пожаловаться, То получит еще от старших колотушку. Потом Захарка чешет голову, натягивает куртку, Осторожно продевая руки Илья Ильича в рукава, Чтобы не слишком беспокоить его, и напоминает Илье Ильичу, что надо сделать то, другое, Вставши поутру, умыться и тому подобное. Захочет ли чего-нибудь Илья Ильич, Ему стоит только мигнуть, уже трое, Четверо слуг кидается исполнять его желание. Уронит ли он что-нибудь, достать ли ему нужную вещь, Да не достанет, принести ли что, Сбегать ли за чем, ему иногда, Как резвому мальчику, так и хочется броситься и Переделать все самому. А тут вдруг отец и мать, да и три Тетки в пять голосов и закричат: "Зачем? Куда? А Васька? А Ванька? А Захарка на что? Эй, Васька, Ванька, Захарка, Чего вы смотрите, разини? Вот я вас!" И не удастся никак Илье Ильичу Сделать что-нибудь самому для себя. После он нашел, Что оно и покойнее гораздо, и сам выучился Покрикивать: "Эй, Васька, Ванька, Подай то, дай другое. Не хочу того, хочу этого. Сбегай, принеси." Подчас нежная заботливость Родителей и надоедала ему. Побежит ли он с лестницы или по двору, Вдруг вслед ему раздастся в десять отчаянных Голосов: "Ах, ах, поддержите, остановите, Упадет, расшибется. Стой, стой!" Задумает ли он выскочить зимой в сени или отворить Форточку, опять клики: "Ай, куда? Как можно? Не бегай, не ходи, не отворяй, Убьешься, простудишься." И Илюша с печалью оставался дома, Лелеемый, как экзотический цветок в теплице, И так же, как последний под стеклом, он рос Медленно и вяло. Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, Увядая. А иногда Он проснется такой бодрый, свежий, Веселый. Он чувствует, в нем играет что-то, Кипит, точно поселился бесенок какой-нибудь, Который так и поддразнивает его то влезть на крышу, То сесть на савраску, да поскакать в луга, Где сено косят, или посидеть на заборе верхом, Или подразнить деревенских собак. Или вдруг захочется пуститься бегом по деревне, Потом в поле, по буеракам, в березняк, Да в три скачка броситься на дно оврага или Увязаться за мальчишками играть в снежки, Попробовать свои силы. Бесенок так и подмывает его. Он крепится, крепится, наконец не вытерпит и вдруг Без картуза зимою прыг с крыльца на двор, Оттуда за ворота, захватил в обе руки по кому Снега и мчится к куче мальчишек. Свежий ветер так и режет ему лицо, За уши щиплет мороз, в рот и горло пахнуло Холодом, а грудь охватил радостью. Он мчится, откуда ноги взялись, Сам и визжит, и хохочет. Вот и мальчишки. Он бац снегом мимо. Сноровки нет. Только хотел захватить еще снежку, Как все лицо залепило ему целой глыбой снега. Он упал, и больно ему с непривычки, И весело, и хохочет он, и слезы у него На глазах. А в доме гвалт. Илюши нет. Крик, шум. На двор выскочил Захарка, за ним Васька, Митька, Ванька. Все бегут растерянные по двору. За ними кинулись, хватая их за пятки, две собаки, Которые, как известно, не могут равнодушно видеть Бегущего человека. Люди с криками, с воплями, собаки с лаем мчатся По деревне. Наконец набежали на мальчишек и начали Чинить правосудие. Кого за волосы, кого за уши, Иному подзатыльника, пригрозили и отцам их. Потом уж овладели барчонком, окутали его в Захваченный тулуп, потом в отцовскую шубу, Потом в два одеяла и торжественно принесли на руках Домой. Дома отчаялись уж видеть его, Считая погибшим. Но при виде его живого и невредимого радость Родителей была неописанна. Возблагодарили Господа Бога, потом напоили его Мятой, там бузиной, к вечеру еще Малиной и продержали дня три в постели. А ему бы одно могло быть полезно опять играть В снежки.