Сретение

"Сретенье". Когда она в церковь впервые внесла дитя, Находились внутри из числа людей, Находившихся там постоянно, Святой Симеон И пророчица Анна. И старец воспринял младенца из рук Марии, и три человека вокруг младенца стояли, Как зыбкая рама в то утро, затеряны в Сумерках храма. Тот храм окружал их, как замерший лес. От взглядов людей и от взора небес вершины Скрывали, сумев распластаться в то утро, Марию, Пророчицу, старца. И только на темя случайным лучом свет Падал младенцу, Но тот ни о чем не ведал еще и Посапывал сонно, покоясь на крепких Руках Симеона. А было поведано старцу сему о том, Что увидит он смертную тьму не прежде, Чем сына увидит Господня. Свершилось. И старец промолвил: "Сегодня реченное Некогда слово храня, Ты с миром, Господь, Отпускаешь меня за тем, что глаза мои видели Это дитя. Он твое продолжение и Света источник для идолов чтящих Племен, И слава Израиля В нем". Симеон умолкнул, и всех тишина обступила. Лишь эхо тех слов, задевая стропила, Кружилось какое-то время спустя над их головами, Слегка шелестя под сводами храма, Как некая птица, что в силах взлететь, Но не в силах спуститься. И странным было, была тишина не менее странной, Чем речь. Смущена Мария молчала. Слова-то какие! И старец сказал, повернувшись к Марии: "В лежащем сейчас на раменах твоих Падение одних, Возвышение других, Предмет пререканий и повод к раздорам. И тем же, Мария, оружием, которым терзаема плоть его Будет, твоя душа будет ранена. Рана сия даст видеть тебе, что сокрыто глубоко в Сердцах человеков, как некое око". Он кончил и двинулся к выходу. Вслед Мария, сутулясь, и тяжестью лет согбенная Анна безмолвно глядели. Он шел, Уменьшаясь в значении И в теле. Для двух этих женщин под сенью колонн, Почти подгоняемый взглядами, он шагал по застывшему Храму пустому к белевшему смутно дверному Проему. И поступь была Стариковски тверда. Лишь голос пророчицы сзади когда раздался, Он шаг придержал свой немного, Но то не его окликали, а Бога пророчица Славить уже начала. И дверь приближалась, одежд и чела уж ветер Коснулся, и в уши упрямо врывался шум жизни за Стенами храма. Он шел Умирать. Но не в уличный гул он, дверь растворивши руками, Шагнул, но в глухо немые владения Смерти. Он шел По пространству, лишенному тверди. Он слышал, как время утратило звук. Лишь образ младенца с сиянием вокруг пушистого Темени смертной тропою душа Симеона Несла пред собою, как некий светильник, В ту черную тьму, в которой дотоле еще никому Дорогу себе озарять не случалось. Светильник светил, и тропа Расширялась.