Альберт Фролов, любитель тишины

Альберт Фролов. Любитель тишины. Мать штемпелем стучала по конвертам на почте. Что касается отца, он пал за независимость чухны, Успев продлить фамилию Альбертом, Но не видав Альбертова лица. Сын гений свой воспитывал в тиши. Я помню эту шишку на макушке. Он сполз на зоологи под стол, не выяснив отсутствие Души в совместно распатроненной лягушке, Что позже обеспечило простор полету его мыслей, Каковым он предавался вплоть до института, Где он вступил с архангелом в борьбу. И вот, как согрешивший херувим, Он пал на землю с облака. И тут-то он обнаружил под рукой Трубу. Звук, форма, продолжение тишины, Подобие развивающейся ленты. Солируя, он скашивал зрачки на раструб, Где мерцали зажжены софитами, пока аплодисменты их Там не задували светлячки. Но то бывало вечером, а днем, днем звезд не Видно даже из колодца. Жена ушла, не выстирав носки. Старуха мать заботилась о нем. Он начал пить, впоследствии и колоться. Черт знает чем. Наверное, с тоски, с отчаяния. Но дьявол разберет. Я в этом, к сожалению, несведущ. Есть и другая, кажется, шкала. Когда играешь, видишь наперед на восемь тактов. Ампулы ж, как светоч, шестнадцать озаряли. Зеркала Дворца культуры, где его состав играл, Вбирали хмуро и учтиво черты экземы Траченой. Но затем перевоспитывать устав его за разложение Коллектива уволили и, выдавив говно, Он, словно затухающее ля, не сделав из дальнейшего Маршрута досужих достояний отчес, Как строчка, что влезает на поля, Вернее, доводя до абсолюта идею увольнения, Исчез. Второго января в глухую ночь мой теплоход Ошвартовался в Сочи. Хотелось пить. Я вышел наугад по переулкам, Уводящим прочь от порта к центру, И в разгаре ночи набрел на ресторацию «Каскад». Шел новый год. Поддельная хвоя свисала с пальм. Вдоль столиков кружился грузинский сброд, Поющий Тбилисо. Везде есть жизнь, и тут была своя. Услышав соло, я насторожился и поднял над бутылками Лицо. «Каскад» был полон. Чудом отыскав проход к эстраде в хаосе из лязга И запахов, я с горбом на спине сказал: «Альберт?» И тронул за рукав. И страшная, чудовищная маска Оборотилась медленно ко мне. Сплошные струпья, высохшие и Набрякшие, лишь слипшиеся пряди, Не тронутые струпьями, и взгляд напоминали Школьника в мои, как я в его Косившему тетради уже двенадцать лет тому назад. Как ты здесь оказался в несезон? Сухая кожа, сморщенная в виде коры, Зрачки как белки из дупла. А сам ты как? Я, видишь ли, Язон. Язон, застрявший на зиму в Колхиде. Моя экзема Требует тепла. Затем мы вышли. Редкие огни небес, Предотвращавшие с бульваром слияние квартальной Осетин, и даже здесь держащийся в тени Мой провожатый, человек с футляром. Ты здесь один? Да, думаю, один. Язон? Навряд ли. Иов, небеса ни в чем не упрекающий, А просто сливающийся с ночью на живот и смерть. Береговая полоса и острый запах водорослей со ста, Незримой пальмы шорохи. И вот все вдруг качнулось, и тогда во Тьме на миг блеснуло что-то на причале, И звук поплыл, вплетаясь в тишину, Вдогонку удалявшийся к арме. И я услышал полную печали Высокую-высокую луну.