Письма римскому другу (из Марциала)

"Письма римскому другу" из Марциала: Нынче ветрено и волны с перехлёстом. Скоро осень, всё изменится в округе. Смена красок этих трогательней, Постум, чем наряда перемена у подруги. Дева тешит до известного предела, Дальше локтя не пойдёшь или колена. Сколько ж радостней прекрасное вне тела! Ни объятий невозможно, Ни измен. Посылаю тебе, Постум, эти книги. Что в столице? Мягко стелют? Спать не жёстко? Как там Цезарь? Чем он занят? Всё интриги? Всё интриги, вероятно, да обжорство. Я сижу в своём саду, горит светильник. Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых. Вместо слабых мира этого и сильных лишь Согласное гудение насекомых. Здесь лежит купец из Азии. Толковым был купцом он, деловит, Но незаметен. Умер быстро. Лихорадка. По торговым он делам сюда приплыл, А не за этим. Рядом с ним легионер под грубым кварцем. Он в сражениях империю прославил. Столько раз могли убить, а умер старцем. Даже здесь не существует, Постум, Правил. Хоть вправду, Постум, курица не птица, Но с куриными мозгами хватишь горя, Если выпало в империи родиться. Лучше жить в глухой провинции у моря. И от Цезаря далеко, и от вьюги. Лебезить не нужно, трусить, торопиться. Говоришь, что все наместники ворюги? Но ворюга мне милей, чем кровопийца. Этот ливень переждать с тобой, Гетера, я согласен, но давай-ка без торговли. Брать сестерцы из покрывающего тела всё равно что Дранку требовать у кровли. Протекаю, говоришь? Но где же лужа? Чтобы лужу оставлял я не бывало. Вот найдёшь себе какого-нибудь мужа, Он и будет протекать на покрывало. Вот и прожили мы больше половины. Как сказал мне старый раб перед таверной: "Мы, оглядываясь, видим лишь руины". Взгляд, конечно, очень варварский, Но верный. Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом. Разыщу большой кувшин, воды налью Им. Как там в Ливии мой Постум или где Там? Неужели до сих пор ещё воюем? Помнишь, Постум, у наместника сестрица худощавая, Но с полными ногами? Ты с ней спал ещё. Недавно стала жрица. Жрица, Постум, и общается с богами. Приезжай, попьём вина, закусим хлебом или Сливами. Расскажешь мне известия. Постелю тебе в саду под чистым небом и скажу, Как называются созвездия. Скоро, Постум, друг твой любящий сложение, Долг свой давний вычитанию заплатит. Забери из-под подушки сбережения. Там немного, но на похороны хватит. Поезжай на вороной своей кобыле в дом гетер под Городскую нашу стену. Дай им цену, за которую любили, Чтоб за ту же и оплакивали цену. Зелень лавра, доходящая до дрожи, Дверь распахнутая, пыльное оконце, Стул покинутый, оставленное ложе, Ткань, впитавшая полуденное солнце. Понт шумит за чёрной изгородью пиний. Чьё-то судно с ветром борется у мыса. На рассохшейся скамейке Старший Плиний. Дрозд щебечет в шевелюре Кипариса. "На смерть друга": Имя реку Тебе, Потому что не станет затруд из-под камня тебя Раздобыть. От меня, анонима Как по тем же делам, потому что и с Камня сотрут, как и в силу того, Что я сверху и камня помимо, чересчур далеко, Чтоб тебе различать голоса на Эзоповой фене. В отечестве белых головок, где на ощупь и слух Наколол ты свои полюса в мокром космосе злых Кральков и визгливых сиповок. Имя реку тебе, сыну вдовой Кондукторши от то ли Духа Святого, То ль поднятой пыли дворовой, похитителю книг, Сочинителю лучшей из од, нападения АС в кружева и к ногам Гончаровой. Слововержцу, лжецу, пожирателю мелкой слезы, Обожателю Ingres, трамвайных звонков, Асфоделей, белозубой змее в колоннаде Жандармской кирзы, одинокому сердцу И телу бессчетных постелей. Да лежится тебе, как в большом Оренбургском платке. В нашей бурой земле местных труб Проходимцу и дыма, понимавшему жизнь, Как пчела на горячем цветке и замерзшему Насмерть в параднике третьего Рима. Может, лучше и нету на свете калитки в ничто. Человек мостовой, ты сказал бы, Что лучше не надо. Вниз по темной реке, уплывая в Бесцветном пальто, Чьи застежки одни и спасали Тебя от распада. Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон. Тщетно некто трубит наверху в свою Дудку протяжно. Посылаю тебе безымянный прощальный Поклон с берегов неизвестно каких. Да тебе и неважно