Пьяцца Маттеи

Пьяцца Маттеи. Я пил из этого фонтана в ущелье Рима. Теперь, не замочив кафтана, канаю мимо. Моя подружка Микелина в порядке штрафа мне предпочла Кормить павлина в имении графа. Граф, в сущности, совсем не мерзок, Он сед и строен. Я был с ним по-российски дерзок. Он был расстроен. Но что трагедия, измена для славянина, То ерунда для джентльмена и дворянина. Граф выиграл. До клубнички лаком в игре без правил. Он ставит Микелину раком, как прежде ставил. Я тоже, впрочем, не в накладе. И в Риме тоже теперь есть место крикнуть: "Бляди!" Вздохнуть: "О, Боже!" Не смешивает пахарь с пашней плодов плачевных Потери, точно скот домашний блюдет Кочевник. Чем был бы Рим иначе? Гидом, толпой музея, автобусом, Отелем, видом терм, Колизея. А так он место грусти. Вый, склоненный в баре, и двери, Запертые на Виа дель Фенори. Сидишь, обдумывая строчку, и, пригорюнясь, Глядишь в невидимую точку. Почти что юность. Как возвышает это дело, как в миг печали все Забываешь юбку, тело, где как кончали. Пусть и последняя рванина, пыль под забором, На джентльмена, дворянина кладешь с прибором. Нет, я вам доложу: утрата, завал не пруха. Из вас творят аристократа, хотя бы духа. Забудем о дешевом графе, заломим брови. Поддадь мы в миг печали вправе хоть с принцем Крови. Зима. Звенит хрусталь фонтана. Цвет неба синий. Подсчитывает трамонтана иголки пиний. Что год от февраля отрезал, он дрожью роздал. И кутается в тогу Цезарь, вернее, Апостол. В морозном воздухе, на редкость прозрачном, Око, невольно наводясь на резкость, Глядит далеко на север, где в чаду и дыме Кует червонцы Европа мрачная. Я в Риме, где светит солнце. Я пасынок державы дикой с разбитой мордой Другой, не менее великой, приемыш гордый. Я счастлив в этой колыбели муз, Право, граций, где Назо и Вергилий Пели, вещал Гораций. Попробуем же отстраниться, взять век в кавычки. Быть может, и в мои страницы, как в их Таблички, кириллицу не побрезгов и без ущерба для Зрения главной из резвых взглянет Эвтерпа. Не в драчке, я считаю, счастье в чертоге царском, А в том, чтоб, обручив запястье с котлом Швейцарским, остаток плоти терракоте Подвергнуть, синей, исколотой Буонароти и Боромини. Спасибо, парки, провидение, Ты, друг издатель, за перечисленные деньги. Сего податель векам грядущим в назидание. Пьет чоколата компана в центре мироздания И циферблата. С холма, где говорил Октавой порой иною, Тасс созерцаю величавый вид предо мною. Не купола, не черепица со св. Отцами то мир вскормившая волчица спит Вверх сосцами, и в логове ее я дома. Мой рот оскален от радости, ему знакома судьба Развалин. Огрызок Цезаря, атлета, Певца тем паче, есть вариант автопортрета. Скажу иначе: Усталый раб Из той породы, что зрим все чаще, Под занавес Глотнул свободы. Она послаще любви, привязанности, Веры, креста, овала, поскольку и до нашей Эры существовала. Ей свойственно к тому ж упрямство. Покуда время не поглупеет, как пространство, Что вряд ли, семя свободы взлом чертополохи в Любом пейзаже даст из удушливой эпохи побег. И даже сорвись все звезды с небосвода, Исчезни местность, все ж не оставлена свобода, Чья дочь словесность. Она, пока есть в горле влага, не без приюта. Скрипи, перо, черней, бумага, лети, Минута.