Певцы, Чт. 1

Небольшое сельцо Колотовка Лежит на скате голого холма, Сверху донизу рассеченного страшным оврагом. Несколько Тощих ракит боязливо спускаются по песчаным его Бокам. У самой головы оврага стоит небольшая избушка, Стоит одна, Отдельно от других. Она крыта соломой, с трубой. Одно окно, Словно зоркий глаз, обращено к Оврагу и в зимние вечера, освещенное изнутри, Далеко виднеется в тусклом тумане мороза и не одному Проезжему жучку мерцает путеводною звездой. На двери избушки прибита голубая дощечка. Эта избушка Кабак, Прозванный Притынным, и посещается он гораздо Прилежнее, чем все окрестные заведения такого же Рода. Причиной этому целовальник Николай Иванович. Николай Иванович, человек расторопный и сметливый, Не отличаясь ни особенной любезностью, ни Говорливостью, он обладает даром привлекать и Удерживать у себя гостей, которым как-то весело Сидеть перед его стойкой под спокойным и Приветливым, хотя зорким взглядом флегматического Хозяина. У него много здравого смысла, ему хорошо знаком и Помещичий быт, и крестьянский, И мещанский. Он знает толк во всем, что важно или занимательно Для русского человека: в лошадях и в скотине, В лесе, в кирпичах, в посуде, в красном Товаре в кожевенном, В песнях и плясках. Его соседи уважают. А штатский генерал Щерепетенько, первый по чину Владелец в уезде, всякий раз снисходительно ему Кланяется, когда проезжает мимо его домика. Николай Иванович женат, и дети у него есть. Жена его, бойкая, остроглазая, Остроносая мещанка, в последнее время тоже несколько Отяжелела телом, подобно своему мужу. Был невыносимо жаркий июльский день, Когда я, медленно передвигая ноги вместе с моей Собакой, подымался вдоль Колотовского оврага в Направлении Притынного кабачка. Солнце разгоралось на небе, как, как бы свирепея, Парило и пекло неотступно. Воздух был весь пропитан душной пылью. Жажда меня мучила. Воды не было близко. Я хотел спросить у Николая Ивановича стакан пива или Квасу. Усталыми шагами приближался я к жилищу Николая Ивановича, возбуждая, как водится в ребятишках, Изумление, доходившее до напряженно-бессмысленного Со--созерцания, в собаках негодование, Выражавшееся лаем, как вдруг На пороге кабачка показался мужчина высокого роста В фризовой шинели, низко подпоясанной голубым Кушачком. А вид он казался дворовым. Густые седые волосы в беспорядке вздымались над Сухим и сморщенным его лицом. Он звал кого-то, торопливо действуя руками. "Ну иди, Иди же, Ну иди, Моргач, ну иди. Ну, эх, экий ты, братец, ползешь, Право слово. Это ж нехорошо, братец. Тут ждут тебя, а вот, вот ползешь. Ну, ну иди!" "Ну иду, иду, иду, Иду. Зачем ты меня зовешь? Кто меня ждет?" "Зачем я тебя зову? Экий ты Моргач чудной, братец. Тебя зовут в кабак, а ты еще спрашиваешь, Зачем. А ждут тебя все люди добрые: Турок, Яшка да дикий барин, да рядчик с жиздры. И Яшка-то с рядчиком об заклад побились, А с Муху пиву поставили, кто кого одолеет, Лучше споет то есть. Ну, ну понимаешь? Яшка петь будет." "И ты не врешь, Обалдуй?" "Да я, ну я не, я не вру, да Я не вру, я не вру. Ну, стало быть, будет петь, коли, коли об заклад Побился. Божья коровка ты эдакая, Плут ты эдакая, Моргач." "Ну, пойдем, пойдем. Ну что ты, простота, пойдем", Возразил Моргач. И оба, нагнувшись, Вошли в низенькую дверь. Слышанный мной разговор сильно возбудил мое Любопытство. Уже не раз доходили до меня слухи об Яшке Турке как об лучшем певце в околотке. И вдруг мне представился случай услышать его в Состязании с другим мастером. Я удвоил шаги и вошел в заведение. В нем уже собралось довольно многочисленное Общество. За стойкой, как водится, почти во всю ширину Отверстия стоял Николай Иванович в пестрой ситцевой Рубахе и, э, с ленивой усмешкой на пухлых щеках Наливал своей полной белой рукой два стакана вина Вошедшим приятелям Моргачу и Обалдую. А за ним в углу возле окна виднелась его Востроглазая жена. Посередине комнаты Стоял Яшка Турок, Худой и стройный человек лет двадцати трех, Одетый в долгополый нанковый кафтан голубого цвета. Он смотрел удалым фабричным малым и, Казалось, не мог похвастаться отличным здоровьем. Его впалые щеки, Большие беспокойные серые глаза, Прямой нос с тонкими подвижными ноздрями, Белый покатый лоб с закинутыми назад светло-русыми Кудрями, крупные, но красивые, Выразительные губы. Все его лицо изобличало человека впечатлительного И страстного. Он был в большом волнении, Мигая глазами, неровно дышал, руки его дрожали от Лихорадки. Да у него точно была лихорадка, Та тревожная, внезапная лихорадка, Которая так знакома всем людям, говорящим или поющим Перед собранием. Подле него стоял мужчина лет сорока, Широкоплечий, широкоскулый, с низким лбом, Узкими татарскими глазами, коротким плоским носом, Четвероугольным подбородком и черными блестящими Волосами, жесткими, как щетина. Выражение его смуглого, с свинцовым отливом лица, Особенно его бледных губ, можно было бы назвать Почти свирепым, если бы оно не было так спокойно Задумчиво. Он почти не шевелился и только медленно поглядывал Кругом, как бык из-под ярма. Звали его Диким Барином. Прямо против него на лавке под образами сидел Соперник Яшки, рядчик из Жиздры. Это был невысокого роста плотный мужчина лет Тридцати, рябой и курчавый, с тупым вздернутым Носом, живыми карими глазками жидкой бородой. Он бойко поглядывал кругом, подсунув под себя руки, Беспечно болтал и постукивал ногами, обутыми в Щегольские сапоги с оторочкой. Солнечный свет струился жидким желтоватым потоком Сквозь запыленные стекла двух небольших окошек и, Казалось, не мог победить обычной темноты комнаты. Все предметы были освещены скупо, Словно пятнами. Зато в ней было почти прохладно, И чувство духоты и зноя, Словно бремя, свалилось у меня с плеч, Как только я переступил порог. Мой приход, я это мог заметить, сначала несколько Смутил гостей Николая Ивановича, но увидев, Что он поклонился мне как знакомому человеку, Они успокоились и уже более не обращали на меня Внимания. Я сел в уголок возле мужичка В изорванной свите. "Ну, ну, ну, ну что, ну что же? Возопил вдруг Обалдуй. Ну чего ж, ну чего ждать-то? Начинать так начинать. А, Яша?" "Да начинать, начинать", одобрительно подхватил Николай Иванович. "Да начнем, пожалуй", холоднокровно и с уверенной Улыбкой промолвил рядчик. Я готов." "И я готов", с волнением произнес Яков. "Да ну, ну, начинайте, ребятки, Ну начинайте!" Пропищал Моргач. Но несмотря на единодушно изъявленное желание, Никто не начинал. Рядчик даже не приподнялся лавки. Все словно ждали чего-то. "Начинай", угрюмо и резко проговорил Дикий Барин. Яков вздрогнул. Рядчик встал, сунул кушак и откашлялся. "Ну а кому начать?" спросил он слегка изменившимся Голосом Дикого Барина, который все продолжал стоять Недвижно посредине комнаты, широко расставив толстые Ноги и почти по локоть засунув могучие руки в Карманы шаровар. "Те-те-тебе, тебе, тебе, рядчик, тебе, тебе, Залепетал Обалдуй. Тебе, братец мой." Дикий Барин посмотрел на него исподлобья. Обалдуй слабо пискнул, замялся, глянул куда-то в Потолок, повел плечами и умолк. "Жеребие кинуть", С расстановкой произнес Дикий Барин. "Дай осмуху на стойку." Николай Иванович нагнулся, достал, кряхтя, С полу осмуху и поставил ее на стол. Дикий Барин глянул на Якова и промолвил: "Ну?" Яков зарылся у себя в карманах, достал грош и Наметил его зубом. Рядчик вынул из-под полы кафтана новый кожаный Кошелек, не торопясь распутал шнурок и, Высыпав множество мелочи на руку, выбрал новенький Грош. Обалдуй поставил свой татарский картуз. Яков кинул в него свой грош, рядчик свой.