Певцы, Чт. 3

Ах, не одна, Ах, не одна. Эээх, Во поле Дороженька. Эээх, одна Пролегла. Ах, Зарастала та Дорожка. Эээх, Ельничкам да Березничкам. Эээх, Горьким, частым Осиничкам. Ах, Как по той или Дороженьке, Эээх, Нельзя ни Проехать, Ээх, ни Проехать, Ни Пройти. Ах, не Одна, Ах, не одна. Эээх, Во поле Дороженька. Эээх, Одна Пролегла. Пел он, И всем нам сладко становилось и жутко. Я признаюсь, редко слыхал подобный голос. В нем была И неподдельная глубокая страсть, И молодость, И сила, И сладость, Какая-то Увлекательно-беспечная грустная скорбь. Русская Правдивая Горячая душа звучала в нем И так и хватала вас за сердце, хватала Прямо за его русские струны. Песнь росла, Разливалась. Яком, видимо, овладевало упоение. Он уже не робел, он отдавался весь своему счастью. Голос его не трепетал более, он дрожал, Но той едва заметной внутренней дрожью страсти, Которая стрелой вонзается в душу слушателя и Беспрестанно крепчал, Твердел И расширялся. Он пел, И от каждого звука его голоса Веяло чем-то родным и необозримо широким, Словно знакомая степь раскрывалась перед вами, Уходя в бесконечную даль. У меня, я чувствовал, закипали на сердце и Поднимались к глазам слезы. Глухие, сдержанные рыдания внезапно поразили меня. Я оглянулся. Жена Целовальника плакала. Припав грудью к окну. Яков бросил на нее быстрый взгляд и залился еще Звонче, еще слаще прежнего. Николай Иванович потупился, Моргач отвернулся, Обалдуй, весь разнеженный, стоял глупо, Разинув рот. Серый мужичок тихонько всхлипывал в Уголку, с горьким шепотом покачивая головой. И по железному лицу дикого барина из-под совершенно Надвинувшихся бровей медленно прокатилась тяжелая Слеза. Рядчик поднес сжатый кулак ко лбу и не шевелился. Я не знаю, Чем бы разрешилось всеобщее томление, если бы Яков Вдруг не кончил на высоком, необыкновенно тонком Звуке, словно голос у него оборвался. Никто не крикнул, даже не шевельнулся. Всех будто ждали, не будет ли он еще петь. Но он раскрыл глаза, Словно удивленный нашим молчанием, вопрошающим Взором обвел всех кругом и увидал, Что победа была его. "Яша", Проговорил дикий барин, Положил ему руку на плечо и Смолк. Мы все стояли как оцепенелые. Рядчик тихо встал, подошел к Якову. "Ты. Твоя. Ты выиграл", Произнес он наконец с трудом и бросился вон из Комнаты. Его быстрое, решительное движение как будто нарушило Очарование. Все вдруг заговорили шумно, Радостно заговорили. Обалдуй подпрыгнул кверху, Залепетал, замахал руками, как мельница крыльями. Моргач, ковыляя, подошел к Якову и стал с ним Целоваться. Николай Иванович приподнялся, Торжественно объявил, что прибавляет от с--от себя Еще осьмуху пива. Дикий барин посмеивался каким-то добрым смехом, Которого я никак не ожидал встретить на его лице. Серый мужичок то и дело твердил в своем уголке, Утирая обои--обоими рукавами глаза, Щеки, нос и бороду. "Хорошо, так хорошо. Ей-ей-ей-богу, ей-богу, хорошо". А жена Николая Ивановича, вся раскрасневшаяся, Быстро встала И удалилась. Яков наслаждался своей победой как дитя. Все его лицо преобразилось, особенно его глаза, так Зелено от счастья. Его потащили к стойке. Он подозвал к нем серую Мужичка, послал Целовальникова за Рядчиком, Которого, однако, тот не сыскал. И начался пир. "Ты, ты еще, ты еще нам споешь. Ты, ты до вечера нам петь будешь", Твердил Обалдуй, высоко поднимая руки. Я еще раз взглянул на Якова И вышел. Я не хотел остаться. Я боялся испортить свое впечатление. Зной был нестерпим по-прежнему. Все молчало. Было что-то безнадежное, придавленное в этом Глубоком молчании обессиленной природы. Я добрался до сеновала И лег на только что скошенную, Но почти высохшую траву. Долго я не мог задремать. Долго звучал у меня в ушах Неотразимый Голос Якова. Наконец Жара и усталость взяли, однако же, Свое, И я заснул мертвым сном. Когда я проснулся, Все уже потемнело вокруг. По деревне мелькали огоньки, Из недалекого ярко освещенного кабака несся Нестройный, смутный гам, среди которого, Мне казалось, я узнавал голос Якова. Ярый смех по временам поднимался оттуда взрывом. Я подошел к окошку и приложился лицом к стеклу. С обнаженной грудью Сидел Яков на лавке И, напевая осипшим голосом какую-то плясовую, Лениво перебирал и щипал струны гитары. Мокрые волосы клочьями висели над его страшно Побледневшим лицом. В комнату набралось много новых лиц, Но дикого барина я в ней не видал. Я отвернулся и быстрыми шагами стал спускаться с Холма, На котором лежит Колотовка. Я сходил большими шагами по дороге вдоль соловья Оврага, Как вдруг где-то далеко в равнине раздался звонкий Голос мальчика. "Ант-ро-о-пка! Ант-ро-о-пка!" Кричал он с упорным и слезливым отчаянием, Долго, долго вытягивая последний слог. Он умолкал на несколько мгновений и снова принимался Кричать. Голос его звонко разносился в неподвижно, Чутко дремлющем воздухе. Тридцать раз, по крайней мере, прокричал он имя Антровки, как вдруг в противоположном конце поляны, Словно с другого света, раздался Ответ: "Чегооо?" Голос мальчика тотчас же с радостным озлоблением Закричал: "Иди сюда, черт Лиша-а-ай!" "Заче-ем?" Ответил тот спустя долгое время. "А зате-ем, что тебе дядя высечь Хочи-ит", поспешно прокричал первый голос. Второй голос более не отозвался, И мальчик снова принялся взывать к Антровки. Возгласы его, более более редкие и слабые, Долетали еще до моего слуха, когда уже стало совсем Темно и я огибал край леса, окружающего мою Деревеньку и лежащего четырех верстах от Колотовки. "Ант-ро-о-пка!" Все чудилось в воздухе, Наполненном Тенями ночи.