Глава I

Иван Тургенев. "Отцы и дети". Посвящается памяти Виссариона Григорьевича Белинского. Глава первая. "Что, Петр не видать еще?" Спрашивал двадцатого мая тысяча восемьсот пятьдесят Девятого года, выходя без шапки на низкое крылечко Постоялого двора на Н. Шоссе, барин лет сорока, с небольшим в запыленном Пальто и клетчатых панталонах у своего слуги Молодого и щекастого, малого с беловатым пухом на Подбородке и маленькими тусклыми глазёнками. Слуга, в котором все: и бирюзовая сережка в ухе, И напомаженные разноцветные волосы, и учтивые Телодвижения, словом, все изобличало человека Новейшего, усовершенствованного поколения, Посмотрел снисходительно вдоль дороги и Ответствовал: "Никак нет-с, не видать". "Не видать?" повторил барин. "Не видать", вторично ответствовал слуга. Барин вздохнул и присел на скамеечку. Познакомим с ним читателя, пока он сидит, Подогнувши под себя ножки и задумчиво поглядывая Кругом. Зовут его Николаем Петровичем Кирсановым. У него в пятнадцати верстах от постоялого дворика Хорошее имение в двести душ или, Как он выражается с тех пор, как размежевался с Крестьянами и завел ферму, в две тысячи десятин Земли. Отец его, боевой генерал тысяча восемьсот Двенадцатого года, полуграмотный, Грубый, но не злой русский человек, всю жизнь свою Тянул лямку. Командовал сперва бригадой, Потом дивизией и постоянно жил в провинции, Где в силу своего чина играл довольно значительную Роль. Николай Петрович родился на юге России, Подобно старшему своему брату Павлу, О котором речь впереди, и воспитывался до Четырнадцатилетнего возраста дома, Окруженный дешевыми гувернерами, Развязными, но подобострастными адъютантами и Прочими полковыми и штабными личностями. Родительница его из фамилии Калязиных, В девицах Агафья, а в генеральшах Агафоклия Кузьминична Кирсанова принадлежала к числу Матушек-командирш. Носила пышные чепцы и шумные шелковые платья. В церкви подходила первая ко кресту, Говорила громко и много. Допускала детей утром к ручке, на ночь их Благословляла. Словом, жила в свое удовольствие. В качестве генеральского сына Николай Петрович, Хотя не только не отличался храбростью, Но даже заслужил прозвище трусишки, Должен был, подобно брату Павлу, Поступить в военную службу. Но он переломил себе ногу в самый тот день, Когда уже прибыло известие об его определении, И, пролежав два месяца в постели, на всю жизнь Остался хроменьким. Отец махнул на него рукой и пустил его по Штатской. Он повез его в Петербург, Как только ему минул восемнадцатый год, И поместил его в университет. Кстати, брат его эту пору вышел офицером в Гвардейский полк. Молодые люди стали жить вдвоем на одной квартире под Отдаленным надзором двоюродного дяди с материнской Стороны, Ильи Калязина, важного чиновника. Отец их вернулся к своей дивизии и к своей Супруге и лишь изредка присылал сыновьям большие Четвертушки серой бумаги, испещренные размашистым Писарским почерком. На конце этих четвертушек красовались старательно Окруженные выкрутасами слова: Пиотер Кирсанов, генерал-майор. В тысяча восемьсот тридцать пятом году Николай Петрович вышел из университета кандидатом, И в том же году генерал Кирсанов, уволенный в Отставку за неудачный смотр, приехал в Петербург с Женою на житье. Он нанял было дом у Таврического сада и записался В Английский клуб, но внезапно умер от удара. Агафоклия Кузьминична скоро за ним последовала. Она не могла привыкнуть к глухой столичной жизни. Тоска отставного существования ее загрызла. Между тем Николай Петрович успел еще при жизни Родителей и к немалому их огорчению, Влюбиться в дочку чиновника Приполовенского, Бывшего хозяина его квартиры, миловидную и, Как говорится, развитую девицу. Она в журналах читала серьезные статьи в отделе Наук. Он женился на ней, как только минул срок траура, И, покинув Министерство уделов, Куда по протекции отец его записал, блаженствовал со Своею Машей сперва на даче около Лесного института, Потом в городе, в маленькой хорошенькой квартире с Чистою лестницей и холодноватой гостиной, Наконец, в деревне, где он поселился окончательно и Где у него в скором времени родился сын Аркадий. Супруги жили очень хорошо и тихо. Они почти никогда не расставались, читали вместе, Играли в четыре руки на фортепиано, Пели дуэты. Она сажала цветы и наблюдала за птичьим Двором. Он изредка ездил на охоту и занимался Хозяйством, а Аркадий рос да рос тоже хорошо и Тихо. Десять лет прошло как сон. В сорок седьмом году жена Кирсанова скончалась. Он едва вынес этот удар, поседел в несколько недель, Собрался было за границу, чтобы хотя бы немного Рассеяться. Но тут настал сорок восьмой год. Он поневоле вернулся в деревню и после довольно Продолжительного бездействия занялся хозяйственными Преобразованиями. В пятьдесят пятом году он повез Сына в университет, прожил с ним три зимы в Петербурге, почти никуда не выходя и стараясь Заводить знакомства с молодыми товарищами Аркадия. На последнюю зиму он приехать не мог. И вот мы видим его в мае месяце 1859 Года, уже совсем седого, пухленького и немного Сгорбленного. Он ждет сына, получившего, как некогда он сам, Звание кандидата. Слуга из чувства приличия, а может быть, И не желая оставаться под барским глазом, Зашел под ворота и закурил трубку. Николай Петрович поник головой и начал глядеть на Ветхие ступеньки крылечка. Крупный пестрый цыпленок степенно расхаживал по ним, Крепко стуча своими большими желтыми ногами. Запачканная кошка недружелюбно посматривала на него, Ужимно прикорнув на перила. Солнце пекло. Из полутемных сеней постоялого дворика несло запахом Теплого ржаного хлеба. Замечтался наш Николай Петрович. Сын, Кандидат Аркаша беспрестанно вертелось у Него в голове. Он пытался думать о чем-нибудь другом, и опять Возвращались те же мысли. Вспомнилась ему покойница жена. "Не дождалась", шепнул он уныло. Толстый сизый голубь прилетел на дорогу и поспешно Отправился пить в лужицу возле колодца. Николай Петрович стал глядеть на него, а ухо его Уже ловило стук приближающихся колес. "Никак они едут", доложил слуга, Вынырнув из-под ворот. Николай Петрович вскочил и устремил глаза вдоль Дороги. Показался тарантас, запряженный тройкой Ямских лошадей. В тарантасе мелькнул околыш Студенческой фуражки, знакомый очерк дорогого лица. "Аркаша! Аркаша!" Закричал Кирсанов и побежал, и замахал руками. Несколько мгновений спустя его губы уже прильнули к Безбородой, запыленной и загорелой щеке молодого Кандидата.