Часть первая. Глава XIV

Глава четырнадцатая. "Остроумия нет, Настасья Филипповна, Оттого и болтаю лишнее", вскричал Фердыщенко, Начиная свой рассказ. Было бы у меня такое же остроумие, как у Афанасия Ивановича или у Ивана Петровича, Так я бы сегодня все сидел да молчал, Подобно Афанасию Ивановичу и Ивану Петровичу. Князь, позвольте вас спросить, как вы думаете? Мне вот все кажется, что на свете гораздо больше Воров, чем не воров, и что нет даже такого Самого честного человека, который бы хоть раз в Жизни чего-нибудь не украл. Это моя мысль. Из чего, впрочем, я вовсе не Заключаю, что все сплошь одни воры, Хотя, ей-богу, ужасно бы хотелось иногда и это Заключить. Как же вы думаете? "Фу, как вы глупо рассказываете", отозвалась Дарья Алексеевна. И какой вздор! Не может быть, чтобы все что-нибудь да украли. Я никогда ничего не украла. Вы ничего никогда не украли, Дарья Алексеевна. Но что скажет князь, который вдруг весь покраснел? "Мне кажется, что вы говорите правду, Но только очень преувеличиваете", Сказал князь, действительно от чего-то покрасневший. А вы сами, князь, ничего не украли? "Фу, как это смешно. Опомнитесь, господин Фердыщенко", Вступился генерал. "Просто запросто, как пришлось к делу, так и стыдно Стало рассказывать. Вот и хотите князя с собой же Прицепить. Благо он безответный", отчеканила Дарья Алексеевна. Фердыщенко, или рассказывайте, Или молчите и знайте одного себя. "Вы истощаете всякое терпение", резко и досадливо Проговорила Настасья Филипповна. Сию минуту, Настасья Филипповна, но уж если князь Сознался, потому что я стою на том, Что князь все равно что сознался, То что же бы, например, сказал другой кто-нибудь, Никого не называя, если бы захотел когда-нибудь Правду сказать? Что же касается до меня, господа, То дальше и рассказывать совсем нечего. Очень просто и глупо, и скверно. Но уверяю вас, что я не вор. Украл же, не знаю как. Это было третьего года на даче у Семёна Ивановича Ищенко. В воскресенье у него обедали гости. После обеда мужчины остались за вином. Мне вздумалось попросить Марью Семёновну, Дочку его, барышню, что-нибудь на фортепиано Сыграть. Прохожу через угловую комнату, На рабочем столике у Марьи Ивановны три рубля лежат, Зеленая бумажка. Вынула, чтобы выдать для чего-то по хозяйству. В комнате никогошенька. Я взял бумажку и положил в карман. Для чего? Не знаю. Что на меня нашло, не понимаю. Только я поскорее воротился и сел за стол. Я все сидел и ждал в довольно сильном волнении, Болтал без умолку анекдоты, рассказывал, Смеялся. Подсел потом к барыням. Через полчаса примерно хватились и стали спрашивать У служанок. Дарью, служанку заподозрили. Я выказал необыкновенное любопытство и участие. И помню даже, когда Дарья совсем потерялась, Стал убеждать ее, чтобы она повинилась, Головой ручаясь за доброту Марьи Ивановны. И это вслух и при всех. Все глядели, а я необыкновенное удовольствие ощущал Именно от того, что я проповедую. А бумажка-то у меня в кармане лежит. Эти три целковых я в тот же вечер пропил В ресторане. Вошел и спросил бутылку Лафита. Никогда до того я не спрашивал так одну бутылку Без ничего. Захотелось поскорее истратить. Особенного угрызения совести я ни тогда, Ни потом не чувствовал. Другой раз, Наверное, не повторил бы. Этому верьте или нет, как угодно, Я не интересуюсь. Ну-с, вот и все. "Только уж, конечно, это не самый худший ваш Поступок", с отвращением сказала Дарья Алексеевна. "Это психологический случай, а не поступок", Заметил Афанасий Иванович. "А служанка?" Спросила Настасья Филипповна, не скрывая самого Брезгливого отвращения. А служанку согнали на другой же день, Разумеется. Это строгий дом. "И вы допустили?" Вот прекрасно! Так неужели же мне было пойти и Сказать на себя? Захихикал Фердыщенко, впрочем, Пораженный отчасти общим слишком неприятным Впечатлением от его рассказа. "Как это грязно!" Вскричала Настасья Филипповна. Ба, вы хотите от человека слышать самый скверный его Поступок и при этом блеска требуете. Самые скверные поступки всегда очень грязны. Мы сейчас это от Ивана Петровича услышим. Да и мало ли что снаружи блестит и добродетелью Хочет казаться, потому что своя карета есть. Мало ли кто свою карету имеет и какими способами. Одним словом, Фердыщенко совершенно не выдержал и Вдруг озлобился, даже до забвения себя перешел через Мерку, даже все лицо его покривилось. Как ни странно, но очень могло быть, что он Ожидал совершенно другого успеха от своего рассказа. Эти промахи дурного тона и хвастовство особого рода, Как выразился об этом Тоцкий, случались весьма часто С Фердыщенком и были совершенно в его характере. Настасья Филипповна даже вздрогнула от гнева и Пристально поглядела на Фердыщенко. Тот мигом струсил и примолк, чуть не похолодев от Испуга. Слишком далеко уж зашел. "А не кончить ли совсем?" Лукаво спросил Афанасий Иванович. "Очередь моя. Но я пользуюсь моей льготой и не стану Рассказывать", решительно сказал Птицын. Вы не хотите? "Не могу, Настасья Филипповна. Да и вообще считаю такое питижо невозможно." Генерал, кажется, по очереди следует вам. Обратилась к нему Настасья Филипповна. Если вы откажетесь, то у нас все вслед за Вами расстроится, и мне будет жаль, Потому что я рассчитывала рассказать в заключение Один поступок из моей собственной жизни, Но только хотела после вас и Афанасия Ивановича, Потому что вы должны же меня ободрить, Заключила она, рассмеявшись. О, если и вы обещаетесь, жаром вскричал генерал, То я готов вам хоть всю мою жизнь пересказать. Но я признаюсь, ожидая очереди, Уже приготовил свой анекдот. И уже по одному виду его превосходительства можно Заключить, с каким особенным литературным Удовольствием он обработал свой анекдотик, Осмелился заметить все еще несколько смущенный Фердыщенко, ядовито улыбаясь. Настасья Филипповна мельком взглянула на генерала и Тоже про себя улыбнулась, но видно было, Что тоска и раздражительность усиливались в ней все Сильнее и сильнее. Афанасий Иванович испугался вдвое, услышав про Обещание рассказа. Мне, господа, как и всякому, случалось делать Поступки не совсем изящные в моей жизни, Начал генерал. Но страннее всего то, Что я сам считаю коротенький анекдот, Который сейчас расскажу, самым сквернейшим анекдотом Из всей моей жизни. Между тем тому прошло чуть не тридцать пять лет. Но никогда-то я не мог оторваться при воспоминании От некоторого, так сказать, скребущего по сердцу Впечатления. Дело, впрочем, чрезвычайно глупое. Был я тогда еще только что прапорщиком и в Армии лямку тянул. Ну, известно, прапорщик, кровь кипяток, А хозяйство копеечное. Завелся у меня тогда денщик Никифор и ужасно Хозяйстве моем заботился, копил, Зашивал, скрепы чистил и даже везде воровал, М-ца, что мог стянуть, чтобы только в доме Приумножить. Вернейший и честнейший был человек. Я, разумеется, был строг, но справедлив. Некоторое время случилось нам стоять в городке. Мне отвели в форштате квартиру у одной отставной Подпоручицы и к тому же вдовы. Лет восьмидесяти или, по крайней мере, Около была старушонка. Домишко у ней был ветхий, дрянной, деревянный, Даже служанки у себя не имела по бедности, Но главное тем отличалась, что некогда имела Многочисленнейшее семейство и родных. Но одни в течение жизни перемерли, Другие разъехались, третьи о старухе позабыли, А мужа своего лет сорок пять тому назад схоронила. Жила с ней еще несколько лет пред этим племянница Горбатая и злая. Говорят, как ведьма. И даже раз старуху укусила за палец. Но и та померла. Так что старуха года уж три пробивалась Одна-одинешенька. Скучнёхонько мне было у ней, да и пустая она Такая была. Ничего извлечь невозможно. Наконец украла у меня петуха. Дело это до сих пор темное, но кроме нее Было некому. За петуха мы поссорились, И значительно. А тут как раз вышел случай, Что меня по первой же просьбе моей на другую Квартиру перевели в противоположный форштат, В многочисленнейшее семейство одного купца с большою Бородищей, как теперь его помню. Переезжаем с Никифором с радостью. Старуху же оставляем с негодованием. Проходит три дня. Прихожу с учения. Никифор докладывает, что напрасно, Ваше благородие, нашу миску у прежней хозяйки Оставили, не в чем суп подавать. Я, разумеется, поражен. Как так? Каким образом наша миска у хозяйки Осталась? Удивленный Никифор продолжает рапортовать, Что хозяйка, когда мы съезжали, нашей миски ему не Отдала по той причине, что так как я ее Собственный горшок разбил, то она за свой горшок Нашу миску удерживает. И что будто бы я ей это сам таким Образом предложил. Такая низость ее стороны, разумеется, Вывела меня из последних границ. Кровь закипела, вскочил, полетел. Прихожу к старухе, так сказать, уже вне себя. Гляжу, она сидит в сенцах одна-одинешенька, В углу, точно от солнца забилась, рукой щеку себе Подперла. Я тотчас же, знаете, На нее целый гром так и вывалил. Такая, дескать, ты и сякая. И знаете, этак по-русски. Только смотрю, представляется что-то странное. Сидит она, лицо на меня уставила, Глаза выпучила и ни слова в ответ. И странно, странно, так смотрит, Как бы качается. Я наконец приутих, вглядываюсь, Спрашиваю. Ни слова в ответ. Я постоял в нерешимости. Мухи жужжат, солнце закатывается, тишина. В совершенном смущении я наконец ухожу. Еще по дому не дошел, к майору потребовали. Потом пришлось в роту зайти так, что домой воротился Совсем вечеру. Первым словом Никифора. А знаете, ваше благородие, хозяйка-то наша ведь Померла. Когда? Да сегодня по вечеру, часа полтора назад. Это значит в то именно время, когда я ее Ругал, она и отходила. Так меня это фрапировало. Я вам скажу, что едва опомнился. Стало, знаете, даже думаться. Даже ночью приснилось. Я, конечно, без предрассудков, но на третий день Пошел в церковь на похороны. Одним словом, чем дальше время идет, Тем больше думается. Не то чтобы, а так иногда вообразишь и станет Нехорошо. Главное, что тут, как я, Наконец, рассудил. Во-первых, женщина, так сказать, существо Человеческое, что называют в наше время гуманное, Жила долго, жила, наконец, сожилась. Когда-то имела детей, мужа, семейство, Родных. Все это кругом нее, так сказать, Кипело. Все эти, так сказать, улыбки. И вдруг Полный пас, все в трубу вылетело. Осталась одна, как муха какая-нибудь, Носящая на себе от века проклятие. И вот, наконец, привел Бог к концу. С закатом солнца в тихий летний вечер улетает и Моя старуха. Конечно, тут не без нравоучительной мысли. И вот в это-то самое мгновение, Вместо напутственной, так сказать, слезы, Молодой отчаянный прапорщик из ободщения с Фертом Провожает ее с поверхности земли русским элементом Забубенных ругательств за погибшую миску. Без сомнения, я виноват. И хоть и смотрю уже давным-давно на свой поступок По отдаленности лет и по изменению в натуре как На чужой, но, тем не менее, продолжаю жалеть. Так что, повторяю, мне даже странно. Тем более, что если я и виновен, то ведь Не совершенно же. Зачем же ей как раз в Это время вздумалось помирать? Разумеется, тут одно оправдание, что поступок в Некотором роде психологический. Но все-таки я не мог успокоиться, покамест не завел Лет пятнадцать назад двух постоянных больных Старушонок на свой счет в богадельне с целью Смягчить для них приличным содержанием последние дни Земной жизни. Думаю обратить в вековечное, Завещав капитал. Ну вот-с и все-с. Повторяю, что, может быть, я и во многом жизни Провинился, но этот случай считаю по совести самым Сквернейшим поступком из всей моей жизни. "И вместо самого сквернейшего, Ваше превосходительство, рассказали один из хороших Поступков в своей жизни надули Фердыщенко", Заключил Фердыщенко. "В самом деле, генерал, я и не воображала, Чтоб у вас было все-таки доброе сердце. Даже жаль", небрежно проговорила Настасья Филипповна. "Жаль? Почему же?" Спросил генерал с любезным смехом и не без Самодовольствия отпил шампанского. Но очередь была за Афанасием Ивановичем, Который тоже приготовился. Все предугадывали, что он не откажется, Подобно Ивану Петровичу. Да и рассказа его по некоторым причинам ждали с Особенным любопытством и вместе с тем посматривали На Настасью Филипповну. С необыкновенным достоинством, вполне Соответствовавшим его осанистой наружности, Тихим, любезным голосом начал Афанасий Иванович один Из своих Милых рассказов. Кстати сказать, человек он был собою видный, Осанистый, росту высокого, немного лыс, Немного с проседью и довольно тучный, С мягкими румяными и несколько отвислыми щеками, Со вставными зубами. Одевался широко и изящно и носил удивительное белье. На его пухлые белые руки хотелось заглядеться. На указательном пальце правой руки был дорогой Бриллиантовый перстень. Настасья Филипповна во все время его рассказа Пристально рассматривала кружевцо оборки на своем Рукаве и щипала ее двумя руками левой руки, Так что ни разу не успела и взглянуть на Рассказчика. "Что всего более облегчает мне мою Задачу, начал Афанасий Иванович. Это непременная обязанность рассказать никак не Иначе, как самый дурной поступок всей моей жизни. В таком случае, разумеется, не может быть колебаний. Совесть и память сердца тотчас же подскажут, Что именно надо рассказывать. Сознаюсь с горечью, в числе всех бесчисленных, Может быть, легкомысленных и ветреных поступков Жизни моей есть один, впечатление которого даже Слишком тяжело залегло в моей памяти. Случилось тому назад лет около двадцати. Я заехал тогда в деревню к Платону Ордынцеву. Он только что выбран был предводителем и приехал с Молодою женой провести зимние праздники. Тут как раз подошло и рождение Анфисы Алексеевны, И назначались два бала. К тому времени был в ужасной моде и только Что прогремел в высшем свете прелестный роман Дюма-фиса La dame aux camelias. Дама с камелиями. Поэма, которой, по моему мнению, Не суждено ни умереть, ни состариться. В провинции все дамы были восхищены до восторга, Те, которые, по крайней мере, прочитали. Прелесть рассказа, оригинальность постановки Главного лица, этот заманчивый мир, Разобранный до тонкостей, наконец, все эти Очаровательные подробности, рассыпанные в книге Насчет, например, обстоятельств употребления букетов Белых и розовых камелий по очереди. Одним словом, все эти прелестные детали и все это Вместе произвели почти потрясение. Цветы камелий вошли в необыкновенную моду. Все требовали камелий, все их искали. Я вас прошу, много ли можно достать камелий в Уезде, когда все их для балов спрашивают? Хотя бы балов и немного было. Петя Вяхковский изнывал тогда, Бедняжка, по Анфисе Алексеевне. Право, не знаю, было ли у них что-нибудь. То есть, я хочу сказать, могла ли у него Быть хоть какая-нибудь серьезная надежда. Бедный с ума сходил, чтобы достать камелии к вечеру На бал для Анфисы Алексеевны. Графиня Сотская из Петербурга, Губернаторша, гостья и Софья Беспалова, Как известно стало, приедут, наверное, С букетами, с белыми. Анфисе Алексеевне захотелось для некоторого особого Эффекту красных. Бедного Платона чуть не загоняли. Известно, муж поручился, что букет достанет. И что же? Накануне перехватила Мытищева Катерина Александровна, страшная соперница Анфисы Алексеевны Во всём. На ножах с ней была. Разумеется, истерика, обморок. Платон пропал. Понятно, что если бы Пете промыслить где-нибудь в Эту интересную минуту букет, то дела его могли бы Очень сильно подвинуться. Благодарность женщины в таких случаях безгранична. Мечется, как угорелый, но дело невозможное, И говорить тут нечего. Вдруг сталкиваюсь с ним уже В одиннадцать вечера накануне дня рождения и бала у Марьи Петровны Зубковой, соседки Ордынцева. Сияет. "Что с тобой?" "Нашёл! Эврика!" "Ну, брат, удивил же ты меня. Где? Как?" "В екшайске, городишко такой там есть, Всего в двадцати верстах и не наш уезд. Трепалов там купец есть, бородач и богач, Живёт со старухой женой вместо детей одни канарейки. Пристрастились оба к цветам. У него есть камелии". "Помилуй, да это неверно. Ну, как не даст?" "Стану на колени и буду в ногах валяться до Тех пор, пока даст. Без того не уеду". "Когда едешь-то?" "Завтра чем свет, в пять часов". "Ну, с Богом". И так я, знаете, Рад за него. Возвращаюсь к Ордынцеву. Наконец, уж второй час, а мне всё этак, Знаете, мерещится. Хотел уже спать ложиться, вдруг преоригинальная Мысль. Пробираюсь немедленно в кухню, Бужу Савелия кучера, пятнадцать целковых ему. "Подай лошадей в полчаса". Через полчаса, разумеется, возок у ворот. У Анфисы Алексеевны сказали мне мигрень, Жар и бред. Сажусь и еду. В пятом часу я в екшайске на постоянном дворе. Переждал до рассвета и только до рассвета. В седьмом часу у Трепалова. "Так и так. Есть камелии? Батюшка, отец родной, Помоги, спаси, в ноги поклонюсь". Старик, вижу, высокий, седой, суровый, Страшный старик. "Ни, ни, никак не согласен". Я бух ему в ноги так-таки растянулся. "Что вы, батюшка, что вы, отец?" Испугался даже. "Да ведь тут жизнь человеческая", Кричу ему. "Да бери, коли так, С Богом. Нарезал же я тут красных камелий. Чудо, прелесть, целая оранжерейка у него маленькая", Вздыхает старик, вынимаю сто рублей. "Нет, уж вы, батюшка, обижать меня таким манером не Извольте. А коли так, говорю, почтенный, Благоволите эти сто рублей в здешнюю больницу для Улучшения содержания и пищи". "Вот это, говорит батюшка, дело другое: И доброе, и благородное, и богоугодное. За здравие ваше и подам". И понравился мне, знаете, этот русский старик. Так сказать, коренной русак де ла врэ суш, Исконный. В восторге от удачи тотчас же в обратный путь. Воротился окольными, чтобы не встретиться с Петей. Как приехал, так и посылаю букет к пробуждению Анфисы Алексеевны. Можете себе представить восторг, благодарность, Слёзы благодарности. Платон, вчера ещё убитый и мёртвый Платон, Рыдает у меня на груди. Увы! Все мужья таковы с сотворения законного брака, Ничего не смею прибавить. Но только дела бедного Пети с этим эпизодом рухнули Окончательно. Я сперва думал, что он зарежет меня, Как узнает. Даже уж приготовился встретить. Но случилось то, чему бы я даже и не Поверил. В обморок, к вечеру бред и к утру Горячка. Рыдает, как ребёнок, в конвульсиях. Через месяц только что выздоровел. На Кавказ отпросился. Роман решительный вышел. Кончил тем, что в Крыму убит. Тогда ещё брат его, Степан Верховский, Полком командовал, отличился. Признаюсь, меня даже много лет потом угрызения Совести мучили. Для чего? Зачем я так поразил его? И добро бы я сам был влюблён тогда, А то ведь простая шалость из-за простого Волокитства, не более. И не перебей я у него этот букет, Кто знает, жил бы человек до сих пор, Был бы счастлив, имел бы успехи, И в голову бы не пришло ему под турку Идти. Афанасий Иванович примолк с тем же солидным Достоинством, с которым и приступал к рассказу. Заметили, что у Настасьи Филипповны как-то особенно Засверкали глаза и даже губы вздрогнули, Когда Афанасий Иванович кончил. Все с любопытством поглядывали на них обоих. "Надули Фердыщенко! Вот так надули. Нет, вот это уж так надули", Вскричал плачевным голосом Фердыщенко, Понимая, что можно и должно вставить словцо. "А вам кто велел дело не понимать? Вот и учитесь у умных людей", отрезала ему чуть Не торжествующая Дарья Алексеевна, Старинная верная приятельница и сообщница Тоцкого. "Вы правы, Афанасий Иванович. Питижо прескучное, и надо поскорей кончить, Небрежно вымолвила Настасья Филипповна. Расскажу сама, что обещала. И давайте все в карты играть". "Но обещанный анекдот прежде всего", С жаром одобрил генерал. "Князь, резко и неожиданно обратилась к нему вдруг Настасья Филипповна. Вот здесь старые мои друзья генерал да Афанасий Иванович меня всё замуж выдать хотят. Скажите мне, как вы думаете, выходить мне замуж или Нет? Как скажете, так и сделаю". Афанасий Иванович побледнел, генерал остолбенел. Все уставили глаза и протянули голову. Ганя застыл на месте. За, За кого? Спросил князь замирающим голосом. За Гаврилу Ардалионовича Иволгина, Продолжала Настасья Филипповна, по-прежнему резко, Твердо и четко. Прошло несколько секунд молчания. Князь как будто силился и не мог выговорить, Точно ужасная тяжесть давила ему грудь. Нет, Не выходите, прошептал он наконец и с усилием Перевел дух. Так тому и быть. Гаврила Ардалионович, властно и как бы торжественно Обратилась она к нему. Вы слышали, Как решил князь? Ну так, в том и мой Ответ. И пусть это дело кончено раз и навсегда. Настасья Филипповна дрожащим голосом проговорил Афанасий Иванович. Настасья Филипповна убеждающим, Но встревоженным голосом произнес генерал. Все зашевелились и затревожились. Что вы, господа? Продолжала она, как бы с удивлением вглядываясь в Гостей. Что вы так всполохнулись? И какие у вас у всех лица? Но вспомните, Настасья Филипповна, Запинаясь, пробормотал Тоцкий. Вы дали обещание вполне добровольное и могли бы Отчасти и пощадить. Я затрудняюсь и, конечно, смущен, Но одним словом, теперь, в такую минуту и при, При людях, и все это так кончить таким петижо Дело серьезное, дело чести и сердца, От которого зависит. Не понимаю вас, Афанасий Иванович, Вы действительно совсем сбиваетесь. Во-первых, что такое при людях? Разве мы не в прекрасной интимной компании? И почему петижо? Я действительно хотела рассказать Свой анекдот, но вот и рассказала. Не хорош разве? И почему вы говорите, Что несерьезно? Разве это не серьезно? Вы слышали, я сказала князю: как скажете, Так и будет. Сказал бы "да", я бы тотчас Же дала согласие. Но он сказал "нет", И я отказала. Тут вся моя жизнь на одном Волоске висела. Чего серьезнее? Но князь, почему тут князь? И что такое, наконец, князь? Пробормотал генерал, почти уж не в силах сдержать Свое негодование на такой обидный даже авторитет Князя. А князь для меня то, что я в него В первого, во всю мою жизнь, как в истинного Преданного человека поверила. Он в меня с одного взгляда поверил, И я ему верю. Мне остается Только отблагодарить Настасью Филипповну за Чрезвычайную деликатность, с которою она со мной Поступила, проговорил наконец дрожащим голосом и Скривившимися губами бледный Ганя. Это, конечно, так тому и следовало. Но князь, князь в этом деле. До семидесяти пяти тысяч добирается, Что ли? Оборвала вдруг Настасья Филипповна. Вы это хотели сказать? Не запирайтесь. Вы непременно это хотели сказать. Афанасий Иванович, я и забыла прибавить, Вы эти семьдесят пять тысяч возьмите себе и знайте, Что я вас отпускаю на волю даром. Довольно, надо ж и вам вздохнуть. Девять лет и три месяца. Завтра по-новому, а сегодня я именинница и сама по Себе в первый раз в целой жизни. Генерал, возьмите и вы ваш жемчуг, Подарите супруге, вот он. А с завтрашнего дня я совсем из квартиры съезжаю, И уже больше не будет вечеров, господа. Сказав это, она вдруг встала, как будто желая уйти. Настасья Филипповна, Настасья Филипповна, Послышалось со всех сторон. Все заволновались, все встали с мест, Все окружили ее, все с беспокойством слушали эти Порывистые, лихорадочные, исступленные слова. Все ощущали какой-то беспорядок. Никто не мог добиться толку, никто не мог ничего Понять. В это мгновение раздался вдруг звонкий и Сильный удар колокольчика, точь-в-точь как давеча в Ганечкину квартиру. А, вот и развязка! Наконец-то половина двенадцатого, Вскричала Настасья Филипповна. Прошу вас садиться, господа, это развязка. Сказав это, она села сама. Странный смех трепетал на губах ее. Она сидела молча, в лихорадочном ожидании и смотрела На дверь. Рогожин и сто тысяч, сомнения нет, Пробормотал про себя Птицын.