Лигейя, Чт. 2

Но хотя я видел, что черты Лигейи не представляют Классической правильности, хотя я сознавал, Что ее красота действительно изысканная, И чувствовал, что в ней много странного, Однако я тщетно пытался найти эту неправильность и Определить свое собственное представление о Странном. Я всматривался в очертания высокого Бледного лба ее. Он был безупречен. Как холодно звучит это слово в применении к такому Божественному величию! Кожа, не уступающая белизной чистейшей слоновой Кости, величавая широта и безмятежность, Легкие выступы над висками и волосы, Черные, как вороново крыло, блестящие, Рассыпавшиеся густыми роскошными кольцами, К которым вполне подходил Гомеровский эпитет "гиацинтовые". Я всматривался в тонкие очертания носа ее. Нигде, кроме изящных еврейских медальонов, Не видал я такого совершенства. Та же изумительно гладкая поверхность, тот же едва Заметный намек на орлиный профиль, те же Гармонически изогнутые ноздри признак свободы духа. Я вглядывался в нежный рот ее. Вот где было истинное торжество небесной прелести в Великолепном изгибе короткой верхней губы, В сладостной дремоте нижней, в смеющихся ямочках, В игре красок, которая говорила без слов, В зубах, отражавших с почти нестерпимым блеском Каждый луч света, падавший на них, Когда они открывались в спокойной и ясной, Но лучезарнейшей из всех улыбок. Я вглядывался в подбородок ее, И здесь находил я эллинскую прелесть, Нежность и величавость, полноту духовности тот Облик, который бог Аполлон только во сне открыл Клеомену, сыну Клеоменову, Афинянину. Наконец, устремлял я взор в глубину огромных глаз Ее. Для глаз не нахожу я образа и в глубочайшей Древности. Может быть, в глазах моей возлюбленной и скрывалась Тайна, на которую намекает лорд Веруламский. Кажется, они были гораздо больше обыкновенных глаз Человеческих, с более совершенным разрезом, Чем у газелей долин Нур-Джахада. Но только иногда, минуты возбуждения крайнего, Особенность эта становилась поразительней. В эти-то минуты красота ее, по крайней мере, В пламенном воображении моем, была красотою Загадочных гурий. Зрачки черно-блестящие оттенялись агатовыми Ресницами, длиннейшими, брови слегка неправильного Очерка такого же черного цвета. Но странность, которую я находил в глазах ее, Таилась не в очертании, не в цвете, Не в блеске, а только в выражении. О, слово бессмысленное, звук пустой, Неопределенность, за которой прячется наше Непонимание духовности! Выражение глаз ее сколько долгих часов я размышлял о Нем, сколько летних ночей провел без сна, Стараясь измерить их глубину. Что же такое, более глубокое, чем колодец Демокрита, Таилось в глазах моей возлюбленной? Что это? Я томился желанием разгадать эту тайну. Глаза ее, эти огромные, сияющие, Божественные зрачки, они сделались для меня Близнецами созвездия Леды, а я для них звездочетом Набожным. Среди многих непонятнейших странностей в науке о Духе нет более непонятной, более захватывающей, Чем то, что, кажется, еще не отмечено школьным Знанием, что, стараясь вспомнить что-либо давно Забытое, мы часто находимся на самом краю Воспоминания и все-таки не можем вспомнить. Так и я. Сколько раз в упорных усилиях мысли Я чувствовал, что вот-вот откроется мне тайна глаз Ее, вот-вот откроется, но не открывалась и наконец Совсем закрылась. И странное, о, самое странное из тайн: Нередко я находил в обыкновеннейших явлениях Сходство с этими глазами. Я хочу сказать, что после того, как прелесть Лигейи Проникла в душу мою и Лигейя воцарилась в ней, Как в святилище