Лигейя, Чт. 4

И как язвительна была моя скорбь, когда спустя Несколько лет увидел я, что мои надежды рассеялись. Без Лигейи я был ребенок, блуждающий во мраке Ощупью. Только ее присутствие, Ее толкования проливали свет жизни на тайны Запредельных знаний, в которые мы углублялись. Не озаренная лучезарным блеском глаз ее, Вся эта книжная мудрость, казавшаяся раньше светлой, Как золото, становилась тусклой и тяжелой, Как свинец. А глаза эти все реже и реже Сияли над страницами, которые я изучал. Лигейя была больна. Странные глаза блестели слишком ярким блеском. В бледных пальцах была восковая прозрачность, Цвет смерти, и голубые жилки на высоком лбу бились При малейшем волнении. Я видел, что она должна умереть, И отчаянно боролся в душе с жестоким Азраилом. К моему удивлению, борьба ее была еще отчаянней. Сила духа ее позволяла мне надеяться, что смерть Придет к ней без ужасов своих. Но не то оказалось на деле. Слова не могут выразить, как свирепо боролась она с Тенью. Я стонал при виде этого жалкого зрелища, Пытался утешать, убеждать, но для ее неутолимого Желания жить, жить, только жить, Все утешения, все доводы разума были верхом безумия. И до последней минуты в борениях и судорогах дикого Духа ее лицо ее сохраняло безмятежное спокойствие. Слова ее звучали все нежнее, все тише и тише. Но я не сумел задумываться над странным значением Этих спокойно сказанных слов. Голова моя кружилась, когда я в восторге внимал этой Сверхчеловеческой музыке, этим дерзновениям и Чаяньям, которых никогда еще не ведали смертные. В ее любви не сомневался я, а любовь такой Женщины не могла быть обычной страстью. Но только смерть открыла мне всю бесконечность этой Любви. Целыми часами, рука об руку, Она изливала предо мной избыток сердца своего, Полного страстью боготворящею. Чем заслужил я блаженство слушать такие признания? Чем заслужил я проклятие, отнимавшие у меня мою Возлюбленную в минуту таких признаний? Но я не в силах говорить об этом. Скажу только, что в слишком женской страсти Лигейи, Страсти, мной не заслуженной, увы, Дарованной мне недостойному, я усмотрел наконец Причину ее безумного сожаления жизни, Убегавшей так быстро. Это дикое алкание, это лютое желание жизни, Только жизни, я не в состоянии описать, Не в силах выразить. В глубокую полночь, в ночь ее кончины, Она подозвала меня и велела прочесть стихи, Сочиненные ею несколько дней назад. Я прочел. Вот они: "Вот он, Последний праздник. Толпа крылатых ангелов в трауре, В слезах собралась в театр посмотреть на игру надежд И страха, меж тем как оркестр исполняет музыку сфер. Скоморохи, носящие образ Всевышнего Бога, Ворчат и бормочут, снуют туда и сюда. Это простые куклы. Они приходят и уходят по повелению безликих существ, Что реют над сценой, разливая со своих орлиных Крыльев невидимое горе. Жалкая драма! О, будь уверен, она не забудется. За ее призраком вечно будет гнаться толпа, Никогда не овладевая им, в безвыходном кругу, Который вечно возвращается на старое место. И много безумия, и еще более греха и ужаса В этой трагедии. Но взгляни в толпу гаеров крадется что-то ползучее, Что-то красное извивается, корчится, Грызет и пожирает гаеров. И серафимы рыдают, видя, как червь упивается Человеческой кровью. Гаснут, гаснут, гаснут огни, и на дрожащие образы Падает занавес, погребальный саван. И ангелы встают, бледные, истомленные, Говорят, что зрелище это трагедия человек, А герой победитель червь".