Лигейя, Чт. 5

"Боже! воскликнула Лигея, вставая и поднимая руки с Судорожным усилием. Боже, отец небесный! Неужели это будет длиться вечно? Неужели червь-победитель не будет побеждён? Разве мы не часть твоя? Кто, кто познал тайны воли и силу её? Человек не уступил бы ангелам ни самой смерти, Если бы не слабость воли его". И как будто изнеможённая этим усилием, Она опустила свои белые руки торжественно вернулась На ложе смерти. И когда она испускала последний вздох, он сливался с Тихим шёпотом уст её. Я наклонил к ним ухо и снова услышал слова Гленвилла: "Человек не уступил бы ангелам ни самой Смерти, если бы не слабость воли его". Она умерла, А я, раздавленный горем, не мог выносить угрюмого Одиночества в доме моём, в старом разрушающемся Городе на Рейне. У меня не было недостатка в Том, что люди называют богатством. Лигея принесла мне больше, гораздо больше, Чем обыкновенно выпадает на долю смертных. После нескольких месяцев тоскливого бесцельного Шатания я купил аббатство в одном из самых диких И безлюдных уголков весёлой Англии. Угрюмое и холодное величие здания, Полудикий вид местности, мрачные легенды, Связанные с тем и другим, согласовались с Безотрадным чувством, загнавшим меня в эту глухую Пустыню. Оставив в прежнем виде внешность этого Ветхого здания, поросшего мхом и травами, Я с ребяческим своенравием и, может быть, С тайной надеждою рассеять тоску свою, Принялся убирать внутренность дома с царственной Роскошью. Я ещё в детстве питал страсть к таким причудам. Теперь она возродилась во мне, точно я поглупел от Горя. Увы! Я чувствую, какие ясные признаки начинающегося Безумия можно было открыть в этих пышных и сказочных Завесах, в торжественных египетских изваяниях, В причудливых карнизах и мебели, в нелепых узорах Затканных золотом ковров. Я стал рабом опиума, и мои распоряжения и занятия Приняли окраску грёз моих. Но не стану говорить об этих безумствах, скажу Только о той комнате, куда в минуту затмения мыслей Я привёл от алтаря мою молодую жену, Преемницу незабвенной Лигеи, золотокудрую и Голубоглазую леди Ровену Тревенион-Тремен. Вижу, как сейчас, эту свадебную комнату со всеми её Мелочами, со всеми украшениями. Куда девался рассудок вельможных родителей жены Моей, когда, ослеплённые блеском золота, Они позволили ей, своей любимой дочери, Переступить порог комнаты с таким убранством? Я сказал, что помню до мельчайших подробностей эту Комнату, хотя я крайне забывчив на вещи гораздо Большей важности. А в этой фантастической обстановке не было никакого Порядка, никакой системы, которая могла бы Удержаться в памяти. Комната в высокой башне Аббатства, выстроенного в виде замка, Была пятиугольной формы и обширных размеров. Вся южная сторона пятиугольника занята окном, Состоявшим из одного огромного цельного Венецианского стекла свинцовой окраски, Так что лучи солнца и луны, проникая сквозь него, Озаряли комнату зловещим странным светом. Над верхней частью этого высокого окна вилась старая Виноградная лоза, взбиравшаяся по массивным стенам Башни. Потолок из тёмного дуба поднимался высоким Сводом и был украшен причудливой резьбой Полуготического, полудруидического стиля. В центре этого мрачного свода висела на золотой цепи С длинными кольцами кадильница из того же металла с Мавританским узором и многочисленными отверстиями, Расположенными так, что разноцветные огни Беспрерывно выскальзывали, как змеи, То из одного, то из другого.