Лигейя, Чт. 6

Отоманки и золотые канделябры в восточном вкусе Помещались в разных углах комнаты. Здесь же находилась брачная ложе в индийском стиле, Низкое, черного дерева, резной работы, С балдахином, напоминавшим погребальный покров. Но главная фантазия заключалась, Увы, в драпировках комнаты. Высокие, гигантские, даже непропорциональные стены Были сплошь обиты плотной тяжелой тканью, Падавший широкими складками. Из той же ткани был ковер, обивка кровати и Оттоманок, балдахин и роскошные занавеси, Отчасти закрывавшие окно. Ткань, богато затканная золотом, испещрена была Арабесками в виде агатово-черных фигур, Беспорядочно разбросанных. Но эти фигуры казались арабесками, только когда их Рассматривали с известной точки. С помощью приспособления, ныне очень Распространенного, которое можно проследить до Глубокой древности, они были сделаны так, Что постоянно меняли свой вид. Для того, кто входил в комнату, они казались в Первую минуту просто уродливым узором. Но впечатление это скоро исчезало, И, подвигаясь дальше, посетитель видел вокруг себя Бесконечное шествие зловещих образов, Подобных тем, которые зарождались в нормандских Суевериях или в грешном сне монахов. Это сказочное действие усиливалось током воздуха, Постоянно колебавшим завесы и придававшем всему Отвратительную, беспокойную живость. Вот в каком помещении, в каком брачном чертоге Проводил я с леди Тремейн счастливые первые месяцы Нашего брака, проводил без всякой тревоги. Я не мог не заметить, что жена моя опасалась Бурных порывов моего нервного характера, Избегала меня и не питала ко мне особенно нежной Страсти. Но это доставляло мне скорее удовольствие, Чем огорчение. Я сам ненавидел ее адской, Нечеловеческой ненавистью! Мои воспоминания уносились назад, О, с каким глубоким раскаянием, К Лигеи, к ней возлюбленной, святой, Прекрасной, погребенной. Я забывался в воспоминаниях о чистоте ее, Мудрости, возвышенности, о небесной природе ее и Страстной, боготворящей любви. Теперь мой дух пылал еще сильнейшим пламенем, Чем дух Лигеи. В горячке грез, порожденных опиумом, Так как я почти постоянно находился под его Влиянием, я громко призывал ее в ночной тиши или Днем в уединенных долинах, точно дикая страсть, Возвышенная сила чувства, пожирающий жар моей тоски По усопшей могли вернуть ее на жизненный путь, Покинутый, о, ужели навсегда ею покинутый! Спустя месяц после нашей свадьбы леди Ровена Поражена была внезапной болезнью, от которой Оправлялась очень медленно. Лихорадка не давала ей покоя по ночам, И в тревожном полусне своем она говорила звуках и Шорохах в комнате, что я приписывал ее расстроенному Воображению или, быть может, влиянию сказочной Обстановки. Наконец она стала выздоравливать и Выздоровела, но скоро новый, еще более сильный Приступ болезни заставил ее вернуться на ложе Страдания, и после этого нового приступа слабое тело Ее уже никогда не могло вполне оправиться. С течением времени припадки ее и неожиданное Возвращение их приняли угрожающий характер, Как бы издеваясь над знаниями и опытностью врачей. С усилием этой возвратной болезни, Укоренившейся в теле ее так прочно, что человеческое Искусство, по-видимому, не могло изгнать ее, Нрав ее также заметно изменился. Усилились раздражительность и боязливость. Теперь она еще чаще говорила о звуках, Слабых звуках и странных движениях среди драпировок Комнаты. Однажды ночью, в конце сентября, настойчивее, Чем обыкновенно, старалась она обратить мое внимание На этот докучный предмет. Она только что очнулась от беспокойного сна, И я с чувством тревоги и смутного страха следил За ее исхудалым лицом. Я сидел возле постели на индийской оттоманке. Она приподнялась и говорила шепотом, с выражением Глубокого убеждения о звуках, которые она теперь Слышит, а не о движениях, которые она теперь видит, А я не вижу. Ветер шелестел в завесах, и я старался убедить ее, Но, признаюсь, и сам не вполне верил этому, Что эти чуть слышные вздохи и легкие изменения фигур На стенах естественное следствие движения воздуха. Но смертная бледность, покрывавшая лицо ее, Доказала бесплодность усилий моих