Лигейя, Чт. 7

По-видимому, она готова была лишиться чувств, А поблизости не было слуг. Вспомнив, где стоит графин с легким вином, Которое ей прописали врачи, я бросился за ним через Комнату, но когда я вступил в полосу света, Падавшего от кадильницы, два поразительных Обстоятельства привлекли внимание мое. Я почувствовал, что кто-то невидимый, но осязаемый, Прошел мимо меня и заметил на освещенном Пространстве золото тканевого ковра тень, Легкую, неясную тень ангела, как бы тень тени. Но находясь под влиянием неумеренной дозы опиума, Я не обратил внимания на эти явления и ни Слова не сказал о них Ровене. Отыскав вино, я вернулся к постели и, Наполнив бокал, поднес его к губам изнемогавшей Леди. Впрочем, она уже оправилась и приняла от меня Бокал, а я опустился на атаманку, Не спуская глаз с лица ее. В эту минуту услышал я легкие шаги по ковру Близ кровати, и мгновение спустя, Когда Ровена подносила бокал к губам, Я увидел или мне померещилось, Что в него упали точно из невидимого источника в Воздухе три или четыре крупные капли сверкающей Рубиново-красной жидкости. Я видел это! Ровена не видела. Она, не задумываясь, выпила вино, а я не стал Говорить ей об этом странном явлении, Решив, что оно было простым бредом моего Расстроенного воображения, возбужденного ужасом Больной, опиумом и поздним часом. Но я не мог не заметить, что вслед за Падением рубиновых капель состояние жены моей стало Быстро ухудшаться, так что на третью ночь слуги уже Приготовляли к погребению тело ее, А на четвертую я сидел перед окутанным в саван Трупом в той же сказочной комнате, Которая принимала новобрачную. Дикие, рожденные опиумом видения, Подобно теням, реяли в глазах моих. Беспокойным взором смотрел я на саркофаги по углам, На изменчивые фигуры завес, на разноцветные огни Кадильницы над головой моей. Потом, вспомнив о странных явлениях той ночи, Опустил глаза на освещенное пространство, Где заметил легкие очертания тени. Теперь ее не было, и, вздохнув с облегчением, Я устремил глаза на бледную, окоченелую фигуру, Лежавшую на постели. Тут нахлынули на меня воспоминания о Лигейе, И в сердце моем пробудилась неудержимою силой Бурного потока несказанная скорбь, Терзавшая меня, когда я увидел ее в саване. Часы летели, а я с сердцем, полным горьких Воспоминаний о бесконечно любимой, Я все сидел, не сводя глаз с тела Ровены. Около полуночи, может быть, и раньше или позже, Потому что я не следил за временем, тихое, Слабое, но явственно слышное рыдание пробудило меня От моей задумчивости. Я чувствовал, что оно доносилось с ложа, с ложа Смерти. Я прислушался в агонии суеверного ужаса, Но звук не повторился. Я напрягал зрение, стараясь уловить хотя бы малейшее Движение тела, но оно не шевелилось. А между тем я не мог ошибаться. Я слышал звук, хотя слабый, и душа моя встрепенулась От этого звука. Я решительно упорно уставился на тело. Прошло несколько минут, но ничего не случилось, Что могло бы разъяснить эту загадку. Наконец, ясно увидел я, что на щеках трупа и Вдоль жилок опущенных век выступила краска легкая, Бледная, чуть зримая. В припадке несказанного ужаса, для которого нет слов В языке человеческом, я почувствовал, Что сердце мое перестало биться и члены отнялись. Но чувство долга вернуло мне самообладание. Я не мог более сомневаться, что мы слишком Поторопились. Ровена жива! Необходимо было немедленно принять какие-нибудь Меры. Но башня находилась в части замка, Удаленной от помещения слуг. Мне некого было кликнуть. Пришлось бы оставить комнату на несколько минут, А на это я не мог решиться. Я попробовал один привести ее в чувство. Вскоре, однако, признаки жизни снова исчезли, И румянец на щеках, на веках угас, Уступив место мраморной бледности. Губы еще более сжались и исказились зловещей Гримасой смерти. Кожа приобрела отвратительную ледяную скользкость, И снова труп окоченел. Я с ужасом отшатнулся от ложа и вновь предался Страстным мечтам о Лигейе.