Лигейя, Чт. 8

Прошел час, и опять, Боже великий, Возможно ли это? Опять услыхал я слабый звук, исходивший от ложа. Я прислушался, вне себя от ужаса. Звук повторился. То был вздох. Бросившись к телу, я увидел, ясно увидел, Что губы его дрожат. Минуту спустя они разомкнулись, Обнажив блестящий ряд жемчужных зубов. Теперь изумление боролось в душе моей с ужасом, Который один переполнял ее раньше. Я чувствовал, что в глазах моих темнеет, рассудок Мешается, и только страшным усилием воли я принудил Себя взяться за дело, которому призывал меня долг. Румянец появился на щеках, на лбу, На шее Ровены. Теплота разлилась по всему телу. Я чувствовал даже слабое биение сердца. Леди была жива, и я с удвоенной решимостью принялся Приводить ее в чувство. Я тер и смачивал виски и руки ее, Применял все меры, какие мог подсказать мне опыт и Основательное знакомство с врачебной наукой. Все было тщетно. Внезапно румянец исчез, сердце перестало биться, Губы приняли выражение, свойственное мертвому, И спустя мгновение труп оледенел, Посинел и скорчился. Я снова предался мечтам о Лигее И снова, мудрено ли, что я дрожу, Вспоминая об этом, снова легкое рыдание донеслось до Слуха моего. Но зачем подробно описывать ужасы этой Ночи? Зачем рассказывать, как снова и снова до Самого рассвета повторялась эта чудовищная игра Оживления, как всякий возврат к жизни кончался Возвратом к еще более жестокой неодолимой смерти, Как всякий раз агония имела вид борьбы с каким-то Невидимым врагом и как после каждой борьбы вид трупа Странно изменялся. Тороплюсь кончить. Ночь уже почти прошла, и мертвая снова зашевелилась, И сильнее, чем прежде, хотя перед этим состояние Трупа казалось еще более безнадежным, чем раньше. Я давно уже перестал бороться и двигаться и сидел, Прикованный к атаманке, беспомощная жертва вихря Бешеных чувств, среди которых чувство невыразимого Страха было, пожалуй, наименее ужасным, Наименее потрясающим. Повторяю, тело зашевелилось и сильнее, Чем прежде. Румянец жизни вспыхнул еще ярче на лице. Члены ожили, и если бы не опущенные веки, Не саван, придавший телу мертвенный вид, Я мог бы подумать, что Ровена стряхнула наконец узы Смерти. Но если я все еще сомневался, то всякое сомнение Исчезло, когда, поднявшись с ложа, шатаясь, Шагами нетвердыми, с закрытыми глазами и видом Лунатика, существо, закутанное в саван, Вышло на середину комнаты. Я не вздрогнул, не пошевелился, потому что рой Неизъяснимых впечатлений, связанных с наружностью, Ростом, осанкой этого видения, сразил меня, Превратил в камень. Я не шевелился, Я смотрел, не спуская глаз на видение. Бессвязные, безумные мысли роились в уме моем. Неужели это живая Ровена была передо мною? Неужели это Ровена, златокудрая, Голубоокая леди Ровена Тревенион Трэмен? Почему же, почему я сомневался в этом? Тяжелая повязка давила губы ее. Разве это не губы леди Трэмен? А щеки? На них цвели розы, как в полдень Жизни ее. Да, без сомнения, эти щеки могли быть Щеками леди Трэмен. А подбородок с ямочками, как во дни ее здоровья, Отчего бы ему не быть ее подбородком? Да, но, значит, она выросла со времени своей Болезни. Какое несказанное безумие овладело мной при этой Мысли! Одним прыжком я очутился у ног ее. Она отшатнулась, освободила голову от страшного Савана, который окутывал ее, и в веющем воздухе Комнаты разметались густыми прядями длинные-длинные Волосы. Они были чернее вороновых крыльев в полночи, И медленно-медленно открылись глаза ее. Так вот они! Наконец, воскликнул я громким голосом, Теперь я уже не могу ошибиться. Вот они, огромные, черные, дикие глаза моей погибшей Любви Леди, леди Лигеи.