Беседа Моноса и Уны, Чт. 1

Эдгар По. Беседа Монаса и Уны. Это в будущем. Софокл. Антигона. Уна: Родился вновь? Монас: Да, прекрасная и возлюбленная Уна, Родился вновь. Таковы были слова, таинственное значение которых я Долго старался разгадать, отвергая объяснения Священников, пока сама смерть не открыла мне тайну. Уна: Смерть? Монас: Как странно, милая Уна, Ты повторяешь мои слова. Я замечаю также нерешительность в твоей походке, Радостное беспокойство в твоих глазах. Ты смущена и подавлена новизной величием вечной Жизни. Да, я говорил о смерти. Как странно звучит здесь это слово, при звуке Которого издавна трепещет всякое сердце, Увядает всякое счастье. Уна: О, смерть! Призрак, восседающий на всех пиршествах. Как часто, Монас, мы предавались размышлениям о ее Природе. Как таинственно вмешивается она в людские дела, Ставит предел всякому человеческому блаженству, Говоря: «До сих пор и не дальше». Глубочайшая взаимная любовь, мой Монас, Пылала в наших сердцах, но тщетно мы, Счастливые ее первым пробуждением, Льстили себя надеждой, что наше счастье будет расти Вместе с ростом ее. Увы! По мере того как росла любовь, Возрастал в наших сердцах страх перед зловещей Минутой разлуки. Так с течением времени любовь сделалась мукой, И ненависть была бы облегчением. Монас: Не говори здесь об этих печальных вещах, Моя дорогая Уна, теперь, моя дорогая Уна, Теперь моя навеки. Уна: Но воспоминания о прошлой скорби, Радость о настоящем. Мне нужно многое сказать о том, что уже было. Но прежде всего я жажду узнать, как ты сам Прошел мрачную долину тени. Монас: Когда же лучезарная Уна тщетно спрашивала о чем-либо Своего Монаса. Я расскажу тебе все. Но с чего начать рассказ? Уна: С чего? Монас: Да, с чего? Уна: Монас, я понимаю тебя. В смерти мы оба познали стремление человека Определять непреодолимое. Итак, я не прошу начать с минуты прекращения жизни, Но с той печальной минуты, когда горячка оставила Тебя и ты, бездыханный, недвижный, впал в Оцепенение, а я трепещущими пальцами опустила твои Бледные веки. Монас: Но сначала, милая Уна, несколько слов об общем Положении человечества в те времена. Ты помнишь, что в числе наших предков нашлось двое Или трое мудрецов, настоящих мудрецов, Хотя свет не считал их такими, которые дерзнули Усомниться в приложимости слова усовершенствование к Прогрессу нашей цивилизации. В каждом из пяти или шести столетий, Непосредственно предшествовавших нашей кончине, Бывали времена, когда являлся какой-нибудь мощный Ум, ратовавший за начала, истинность которых кажется Столь очевидной нашему освободившемуся от Предрассудков уму. Начала, в силу которых наше племя должно бы скорее Подчиняться законам природы, чем пытаться Исследовать их. Изредка через долгие промежутки времени являлись Выдающиеся умы, считавшие всякий успех практической Науки попятным шагом в отношении истинной пользы. Случалось, что поэтический ум, ум, Который мы теперь признаем самым возвышенным, Потому как истины, представлявшие для нас величайшую Важность, могли быть постигнуты только в аналогии, Которая убедительно говорит воображению, Но остается лишенной смысла для беспомощного Рассудка. Случалось, что поэтический ум делал шаг Вперед в разъяснении смутной идеи философского Мышления, находил в таинственном сказании о древе Познания и его запретных плодах, Ведущих за собою смерть, ясное указание на то, Что знание пагубно для человека в детском возрасте Его души. И эти люди, поэты, жившие и погибавшие Среди насмешек людей, верящих только в пользу грубых Педантов, нагло присвоивших себе титул, Принадлежавший по праву осмеянам. Эти люди, поэты, с тоской, но не безумно мечтали О давно минувших днях, когда простота наших желаний Равнялась только силе наших наслаждений, Когда слово веселье еще оставалось неизвестным. В таких торжественных и глубоких речах изливалось Счастье о святых возвышенных, благословенных днях, Когда голубые реки катились свободно среди Нескошенных лугов, в тиши девственных, Благоухающих неведомых лесов. Но эти благородные исключения из общей пошлости Только усиливали сопротивление. Увы! Мы родились в самый черный из этих черных Дней. Наступило великое движение. Таким неподходящим словом окрестили эту смуту, Вызвавшая в обществе нездоровое возбуждение духовное Физическое. Искусство, искусство взяли верх и Низвергли, оковали рассудок, создавший их власть. Человек, видя, что ему остается только признать Могущество природы, предался детскому восторгу своей Возрастающей власти над ее стихиями. Вообразив себя Богом, он на самом деле оставался Рабом младенческой глупости. Как и следовало ожидать, им все более и более Овладевал дух системы абстракции. Он запутывался в отвлеченностях. В числе других странных идей возникла и утвердилась Идея всеобщего равенства пред лицом аналогии и Бога. Несмотря на громкий предостерегающий голос законов Постепенности, так очевидно пронизывающих все Явления на земле и на небе, явились безумные попытки Установить всемогущую демократию. Но это зло, естественно, вытекало из главного Основного зла знания. Человек не мог совместить знание с подчинением. Тем временем возникли бесчисленные, громадные, Дивные города. Зеленая листва отступила перед дыханием фабричных Горн. Прекрасный лик природы обезобразился, Точно изуродованный какой-нибудь отвратительной Болезнью. И мне кажется, милая Уна, Даже наша слабая вражда ко всему неискреннему и Неестественному могла бы остановить нас на этой Черте. Но мы окончательно подготовили гибель свою Извращением вкуса или, скорее, Слепым пренебрежением к ее воспитанию в школах. Потому что при таком положении вещей только вкус, Способность которой нельзя пренебрегать Безнаказанно, так как она занимает середину между Чистым рассудком и нравственным чувством, Только вкус мог незаметно вернуть нас к красоте Природе и жизни. Но, увы, мы забыли чистый созерцательный дух И величавое вдохновение Платона, Забыли музыку, которую он так справедливо считал Незаменимым средством воспитания души.