Беседа Моноса и Уны, Чт. 2

Увы! И тот, и другая были осмеяны и забыты В то самое время, когда в них-то и нуждались Более всего. Трудно представить себе лучший метод воспитания, Чем тот, который открыт и проверен опытом веков. Он может быть выражен в двух положениях: Гимнастика для тела и музыка для души. Государство. Книга вторая. По этой причине музыкальное воспитание надо считать Самым главным. Благодаря ему ритм и гармония глубоко внедряются в Душу, овладевают ею, наполняют ее красотой и делают Человека прекрасно мыслящим. Он будет упиваться и восхищаться прекрасным, С радостью воспринимать его, насыщаться им и Согласовывать с ним свой быт. Там же, книга третья. Слово музыка имело у афинян гораздо более обширное Значение, чем у нас. Оно обнимало не только гармонию тонов, Но и поэтическую лекцию, чувство творчества в Обширнейшем смысле. Изучение музыки было в действительности общим Воспитанием вкуса, который познает прекрасное, В противоположность разуму, который имеет дело Только с истиной. Паскаль, философ, которого мы оба любим, Заметил, и как справедливо, что всякое наше Рассуждение готово уступить чувству. И весьма возможно, что чувство естественного вернуло Бы свое прежнее господство над сухим математическим Школьным рассудком, если б только позволило время. Но этому не суждено было случиться. Под влиянием односторонних успехов науки мир Состарился преждевременно. Большая часть людей не замечала этого или делала Вид, что не замечает, предаваясь веселой, Хотя и несчастливой жизни. Но я, Я знал из летописи земли, что глубочайшее падение Удел высочайшей цивилизации. Китай со своей простотой и долговечностью, Ассирия со своей архитектурой, Египет с астрологией, Нубия, сильнейшая из всех, Беспокойная матерь искусств, предсказывали мне нашу Судьбу. В истории этих стран я увидел луч будущего. Частные уродливости этих последних были местными Болезнями земли, от которых она избавилась с Падением этих государств. Но при общем заражении мира обновление могло быть Найдено лишь в смерти. Я знал, что человеческий род может избежать Конечного уничтожения, только вновь родившись. Тогда-то, прекраснейшая и любимейшая, Мы стали проводить наши дни в мечтах. В сумерках мы рассуждали о грядущем дне, Когда изуродованная искусством поверхность земли, Получив очищение, которое одно может изгладить ее Прямолинейное безобразие, снова оденется зеленью и Веселыми холмами, и смеющимися водами рая, И станет наконец достойным жилищем для человека, Человека, очищенного смертью, человека с возвышенным Разумом, для которого знание уже не отрава для Обновленного, возрожденного, блаженного и отныне Бессмертного, хотя по-прежнему телесного человека. Уна. Я хорошо помню эти беседы, дорогой Монос, Но день огненного разрушения еще не был так близок, Как мы думали и как можно было думать, Оглядываясь на упомянутую тобой всеобщую порочность. Люди жили и умирали, как прежде. Ты сам заболел и сошел в могилу, А за тобой скоро последовала твоя верная Уна. И хотя столетие, минувшее с тех пор, С окончанием которого мы снова соединились, Не подвергло наши дремлющие чувства чересчур долгому Испытанию, но, милый Монос, все же это было целое Столетие. Монос. Скажи лучше, точка в туманной беспредельности. Да, я умер в пору одряхления земли. Измученный сознанием общего упадка и хаоса, Я заболел жестокой горячкой. После недолгих страданий, многих дней Фантастического бреда, исполненного восторга, Проявление которого ты принимал за муки, Я был бессилен разубедить тебя. После многих дней этого бреда я впал в состояние Неподвижного бездыханного оцепенения, Которое окружающие называли смертью. Слова не выражают действительности. В моем оцепенении я не был лишен чувств. Я мог бы сравнить его с глубоким спокойствием Человека, который после долгого и крепкого сна под Лучами полуденного солнца начинает потихоньку Возвращаться к сознанию не от того, Что его будят, а только от того, что спал Уже довольно, и сон начинает отлетать сам собою. Я не дышал. Пульс остановился, сердце перестало биться. Воля не исчезла, но была бессильна. Чувства обострились необычайным образом. Каждому сделались доступны функции всех остальных. Вкус и обоняние совершенно спутались и слились в Одно чувство, противоестественное и сильное. Розовая вода, которой ты в своей нежности смачивала Мне губы до последней минуты, вызывала передо мной Видение нежных цветов, сказочных цветов, Далеко превосходивших красотой те, Что я видел на старой земле, но сходных с Теми, что расцветают теперь вокруг нас. Прозрачные бескровные веки не мешали мне видеть. Глазные яблоки не могли двигаться в своих орбитах, Так как воля отсутствовала, но все предметы, Находившиеся в поле зрения, были видимы более или Менее ясно При этом лучи, падавшие на внешнюю часть Ретины, то есть в углы глаз, производили более Сильное действие, чем падавшие спереди, То есть на внутреннюю поверхность. Но это действие было так неестественно, Что я воспринимал его только как звук, Приятный или резкий. Смотря по тому, светлые или темные, Округлые или угловатые предметы являлись передо Мною. Между тем слух, хотя и обострился до крайности, Сохранил нормальный характер и воспринимал только Настоящие звуки с изумительной ясностью Чувствительностью. А осязание изменилось еще более Странно. Осязательные впечатления воспринимались Туго, но удерживались упорно и всегда переходили в Высочайшее физическое наслаждение. Так, прикосновение твоих нежных пальцев к моим Векам, замеченное сначала только зрением, Много позднее наполнило все мое существо непомерным Чувственным наслаждением. Я говорю чувственным наслаждением. Все мои восприятия были чисто чувственные. Впечатления, доставляемые бездейственному мозгу Чувствами, отнюдь не превращались в образы уснувшем Рассудком. Страдания почти не было, Наслаждения было много, но духовных страданий или Наслаждений я вовсе не испытывал. Твои горькие рыдания ясно раздавались моих ушах со Всеми их скорбными переливами. Я различал все изменения твоего грустного голоса, Но это были только нежные музыкальные звуки и ничего Более. Они не говорили угасшему рассудку о Страданиях, которыми были вызваны, Тогда как обильные слезы, падавшие на мое лицо, Говоря присутствующим о разбитом сердце, Заставляли каждый фибр моего существа дрожать в Восторге. Такова была смерть, о которой присутствующие Говорили торжественно тихим шепотом, А ты, нежная Уна, задыхаясь громкими воплями