Голодный город, Чт. 5

"Ох, За грехи меня старого Бог попутал", Простонал бригадир и горько заплакал. И вот сел он опять за свое писание. Писал много, писал всюду. Рапортовал так: "Коли хлеба не имеется, Так, по крайности, пускай хоть команда прибудет". Но ни на какое свое писание ни из какого Места ответа не удостоился. А глуповцы с каждым днем становились назойливее и Назойливее. "Что, получил, бригадир, Ответ?" спрашивали они его с неслыханной наглостью. "Не получил, братики", отвечал бригадир. Глуповцы смотрели ему нелепым обычаем в глаза и Покачивали головами. "Гунявый ты, Вот что, укоряли они его. Оттого-то тебе, гаденку, и не отписывают. Не стоишь". Одним словом, вопросы глуповцев делались из рук вон Щекотливыми. Наступила такая минута, Когда начинает говорить брюхо, Против которого всякие резоны и ухищрения Оказываются бессильными. "Да, убеждениями с этим народом ничего не поделаешь, Рассуждал бригадир. Тут не убеждения требуются, А одно из двух: либо хлеб, либо команда". Как и все добрые начальники, бригадир допускал эту Последнюю идею лишь с прискорбием. Но мало-помалу он до того вник в нее, Что не только смешал команду с хлебом, Но даже начал желать первой пуще последнего. Встанет бригадир утром раненько, сядет к окошку и Все прислушивается, не раздается ли откуда: "Туру, туру! Рассыпьтесь, молодцы, за камни, За кусты, по два в ряд". Нет, не слыхать. "Словно и Бог-то наш край позабыл", Молвит бригадир. А глуповцы между тем все жили, Все жили. Молодые все до одного разбежались. Бежали, бежали, говорит летописец. Многие, ни до чего не добежав, венец приняли. Многих изловили и заключили в узы. Сии почитали себя благополучными. Дома остались только старики да малые дети, у Которых не было ног, чтоб бежать. На первых порах оставшимся полегчало, Потому что доля бежавших несколько увеличила долю Остальных. Таким образом, прожили еще с неделю, Но потом опять стали помирать. Женщины выли, церкви переполнились гробами. Трупы же людей худородных валялись по улицам не Прибраны. Трудно было дышать в зараженном воздухе. Стали опасаться, чтоб к голоду не присоединилась еще Чума. И для предотвращения зла сейчас же составили Комиссию, написали проект об устройстве временной Больницы на десять кроватей, нащипали копий и Послали во все места по рапорту. Но несмотря на столь видимые знаки начальственной Попечительности, сердца обывателей уже ожесточились. Не проходило часа, чтобы кто-нибудь не показал Бригадиру фигу, не назвал его гунявым, Гаденком и прочее. К довершению бедствия глуповцы взялись за ум. По вкоренившемуся исстари крамольническому обычаю Собрались они около колокольни, стали судить да Рядить и кончили тем, что выбрали из среды своего Ходока, самого древнего в целом городе человека Евсейча. Долго кланялись и мир, И Евсейч друг другу в ноги. Первый просил послужить, второй просил освободить. Наконец мир сказал: "Сколько ты, Евсейч, на свете годов живешь? Сколько начальников видел, а все жив состоишь". Тогда и Евсейч не вытерпел. "Много годов я выжил! Воскликнул он, внезапно воспламенившись. Много начальников видел. Жив есмь". И сказавши это, заплакал. "Взыграло древнее сердце его, чтобы послужить, Прибавляет летописец. И сделался Евсейч ходоком и положил в сердце своем Искушать бригадира до трех раз".