Голодный город, Чт. 6

"Ведомо ли тебе, бригадиру, что мы здесь целым Городом в сироты помираем?" Так начал он своё первое искушение. "Ведомо", ответствовал бригадир. "И то ведомо ли тебе, от чьего бездельного воровства Такой обычай промеж нас учинился?" "Нет, неведомо". Первое искушение кончилось. Евсеич воротился к колокольне и отдал миру подробный Отчет. "Бригадир же, видя такое в Евсеиче Ожесточение, весьма убоялся", говорит летописец. Через три дня Евсеич явился к бригадиру во второй Раз, но уже прежний твердый вид утерял. "С правдой мне жить везде хорошо, Сказал он, ежели мое дело справедливое. Так ссылай ты меня хоть на край света, Мне и там с правдой будет хорошо". "Это точно, что с правдой жить хорошо, Отвечал бригадир. Только вот я какое слово тебе Молвлю: лучше бы тебе, древнему старику, С правдой дома сидеть, чем беду на себя накликать". "Нет, мне с правдой дома сидеть не приходится, Потому она, правда-матушка, непоседлива. Ты глядишь, как бы в избу да на полати Влезти, а она, правда-матушка, Из избы вон гонит, вот что". "Что ж, по мне, пожалуй. Только как бы ей, правде-то твоей, Не набежать на рожон". И второе искушение кончилось. Опять воротился Евсеич к колокольне и вновь отдал Миру подробный отчет. "Бригадир же, видя Евсеича, о правде безнужно Беседующего, убоялся его против прежнего не Гораздо", прибавляет летописец. Или, говоря другими словами, Фердыщенко понял, Что ежели человек начинает издалека заводить речь о Правде, то это значит, что он сам не вполне Уверен, точно ли его за эту правду не посекут. Еще через три дня Евсеич пришел к бригадиру в Третий раз и сказал: "А ведомо ли тебе, Старому псу, но--", не успел он еще порядком рот Разинуть, как бригадир в свою очередь гаркнул: "Одеть дурака в кандалы". Надели на Евсеича арестантский убор и, Подобно невесте навстречу жениха грядущей, Повели в сопровождении двух престарелых инвалидов на Съезжую. По мере того, как кортеж приближался, толпы Глуповцев расступались и давали дорогу. "Небось, Евсеич, небось, раздавалось кругом, С правдой тебе везде будет жить хорошо". Он ни кланялся на все стороны и говорил: "Простите, Атаман и молодцы, ежели кого обидел и ежели перед Кем согрешил, и ежели кому неправду сказал, Все простите". "Бог простит", слышалось в ответ. "И ежели перед начальством загрубил, И ежели в зачинщиках был, и в том Христа Ради простите". "Бог простит". С этой минуты исчез старый Евсеич, Как будто его на свете не было. Исчез без остатка, как умеют исчезать только Старатели русской земли. Однако строгость бригадира все-таки оказала лишь Временное действие. На несколько дней город действительно попритих, Но так как хлеба все не было, "нет этой Нужды горше", говорит летописец, То волей-неволей опять пришлось глуповцам собраться Около колокольни. Смотрел бригадир со своего крылечка на это Глуповское бунтовское неистовство и думал: "Вот бы теперь горошком раз-раз-раз, И все небо". Но глуповцам приходилось не до бунтовства. Собрались они сначала тихим манером сговариваться, Как бы им о себе промыслить, но никаких новых Выдумок измыслить не могли, кроме того, что опять Выбрали ходока.