Голодный город, Чт. 8

"Ишь поплелась", говорили старики, Следя за тройкой, уносившей их просьбу в неведомую Даль. "Теперь, атаманы-молодцы, Терпеть нам недолго". И действительно, в городе вновь сделалось тихо. Глуповцы никаких новых бунтов не предпринимали, А сидели на завалинках и ждали. Когда же приезжие спрашивали, как дела, то отвечали: "Теперь наше дело верное. Теперича мы, братец мой, бумагу подали". Но проходил месяц, проходил другой, Резолюции не было, а глуповцы все жили и все Что-то жевали. Надежды росли и с каждым новым днем приобретали все Большее и большее вероятие. Даже отпадшие начали убеждаться в неуместности своих Опасений и крепко приставали, чтобы их записывали в Зачинщики. Очень может быть, что так бы и кончилось Это дело измором, если бы бригадир своим Административным неискусством сам не взволновал Общественного мнения. Обманутый наружным спокойствием обывателей, Он очутился в самом щекотливом положении. С одной стороны, он чувствовал, что ему делать Нечего, с другой стороны, тоже чувствовал, Что ничего делать нельзя. Поэтому он затеял нечто среднее, что-то такое, Что до некоторой степени напоминало игру в бирюльки. Опустит в гущу крючок, вытащит оттуда злоумышленника И засадит. Потом опять опустит, Опять вытащит и опять засадит. И в то же время все пишет, все пишет. Первого, разумеется, засадил Боголепова, Который со страху оговорил целую кучу Злоумышленников. Каждый из злоумышленников, в свою очередь, оговорил По куче других злоумышленников. Бригадир роскошествовал, но глуповцы не только не Устрашались, но смеясь говорили промеж себя: "Каку таку новую игру старый пес затеял? Постой, рассуждали они, вот придет уже бумага". Но бумага не приходила, а бригадир плел да плел Свою сеть и доплел до того, что помаленьку опутал Ею весь город. Нет ничего опаснее, как корни нити, Когда примутся за них вплотную. С помощью двух инвалидов бригадир перепутал и Перетаскал на съезжую почти весь город, Так что не было дома, который не считал бы Одного или двух злоумышленников. "Этак он, братцы, всех нас завинит", Догадывались глуповцы. Этого опасения было достаточно, чтобы подлить масла В потухавший огонь. Разом, без всякого предварительного уговора, Уцелевшие от бригадирских когтей сто пятьдесят Крестов очутились на площади. Отпадшие вновь благоразумно скрылись и, Дойдя до градоначальнического дома, остановились. "Аленку!," гудела толпа. Бригадир понял, что дело зашло слишком далеко и что Ему ничего другого не остается, как спрятаться в Архив. Так он и поступил. Аленка тоже бросилась за ним, но случаю угодно было, Чтоб дверь архива захлопнулась в ту самую минуту, Как бригадир переступил порог ее. Замок щелкнул, и Аленка осталась снаружи с Простертыми врозь руками. В таком положении застала ее толпа, Застала бледную, трепещущую всем телом, Почти безумную. "Пожалейте, атаманы-молодцы, мое тело белое, Говорила Аленка ослабевшим от ужаса голосом. Ведомо вам самим, что он меня силком от мужа Увел". Но толпа ничего уж не слышала. "Сказывай, ведьма, гудела она. Через какое твое колдовство на наш город сухость Нашла?" Аленка словно обеспомятела. Она металась и, как бы уверенная в неизбежном исходе Своего дела, только повторяла: "Тошно мне, Ох, батюшки, тошно мне". Тогда свершилось неслыханное дело. Аленку разом, словно пух, внесли на верхний ярус Колокольни бросили оттуда на раскат с вышины более Пятнадцати саженей. И не осталось от той бригадировой сладкой утехи даже Ни единого лоскута. В одно мгновение ока разнесли ее приблудные голодные Псы. И вот в то самое время, когда совершилась эта Бессознательная кровавая драма, вдали по дороге Вдруг поднялось густое облако пыли. "Хлеб идет!," вскрикнули глуповцы, Внезапно переходя от ярости к радости. "Ту-ру, ту-ру!," явственно раздалось из Внутренностей пыльного облака. "В колонну соберись бегом, трезвону зададим штыком. Скорей, скорей, скорей!"