Соломенный город, Чт. 2

Глупые были пушкари, поясняет летописец. Того не могли понять, что, посмеиваясь над Стрельцами, сами над собой посмеиваются. Но стрельцам было не до того, чтобы объяснять Действия пушкарей глупостью или иной причиной. Как люди, чувствующие кровную обиду и не могущие Отомстить прямому ее виновнику, они срывали свою Обиду на тех, которые напоминали им о ней. Начались драки, бесчинства и увечья. Ходили друг против дружки и в одиночку, Истинно, на стену. И всего больше страдала от этой ненависти город, Который очутился как раз посередке между враждующими Лагерями. Но бригадир уже ничего не слушал и ни На что не обращал внимания. Он забрался с Домашкой на вышку градоначальнического Дома и первый день своего торжества ознаменовал тем, Что мертвецки напился пьян с новой жертвой своего Сластолюбия. И вот новое ужасное бедствие не замедлило постигнуть Город. Пожар начался седьмого июля, накануне праздника Казанской Божьей Матери. До первых чисел июля все шло самым лучшим образом. Перепадали дожди, притом такие тихие, Теплые и благовременные, что все растущее с Неимоверной быстротой поднималось в росте, Наливалось и зрело, словно волшебством двинутое из Недр земли. Но потом началась жара и сухмень, Что также было весьма благоприятно, потому что Наступала рабочая пора. Граждане радовались, надеялись на обильный урожай и Спешили с работами. Шестого числа утром вышел на площадь юродивый Архипушко, стал серед торга и начал раздувать по Ветру своей пестрядинной рубашкой. "Горю, Горю!" кричал блаженный. Старики, гуторившие кругом, примолкли, Собрались около блаженненького и спросили: "Где, батюшка?" Но прозорливец бормотал что-то нескладное. "Стрела бежит, огнем палит, смрадом, Дымом душит. Увидите меч огненный, услышите голос архангельский. Горю". Больше ничего от него не могли добиться, потому что, Выговоривши свою нескладицу, юродивый тотчас же Скрылся, точно сквозь землю пропал. А задержать блаженного никто не посмел. Тем не менее старики задумались. "Про стрелу помянул", говорили они, Покачивая головами на Стрелецкую слободу. Но этим дело не ограничилось. Не прошло часа, как на той же площади появилась Юродивая Анисьюшка. Она несла в руках крошечный узелок и, Севши посеред базара, начала ковырять пальцем ямку. И ее обступили старики. "Что ты, Анисьюшка, делаешь? На что ямку копаешь?" Спрашивали они. "Добро хороню", отвечала блаженная, Оглядывая вопрошавших с бессмысленною улыбкой, Которая с самого дня рождения словно застыла у ней На лице. "Почто же ты хоронишь его? Чай и так от тебя, божьей старушки, Никто не покорыствуется". Но блаженная бормотала: "Добро хороню. Восемь ленточек, восемь тряпочек, Восемь платочков шелковых, восемь Золотых западочков, восемь сережек Яхонтовеньких, восемь перстеньков изумрудных, Восьмеро бус янтарных, восьмеро ниток Бурамитских, девятая ленталы. Хи-хи", Засмеялась она своим тихим младенческим смехом. "Господи, что такое будет?" Шептали испуганные старики. Обернулись, ан бригадир, весь пьяный, Смотрит на них из окна и лыка не вяжет, А Домашка-стрельчиха угольком фигуры у него на лице Рисует. Вот об пса несытого нелегкая принесла. Чуть-чуть было не сказали глуповцы, но бригадир Словно понял их мысль не своим голосом закричал: "Опять за бунты принялись! Не прочухались!" С тяжелою думою разбрелись глуповцы по своим домам, И не было слышно в тот день на улицах Ни смеху, ни песен, ни говору. На другой день с утра погода чуть-чуть закуражилась, Но так как работа была спешная, зачиналась жнитва, То все отправились в поле. Работа, однако ж, шла вяло. Оттого ли, что дело было перед праздником, или Оттого, что всех томило какое-то смутное Предчувствие, но люди двигались, словно сонные. Так продолжалось до пяти часов, когда народ начал Расходиться по домам, чтоб принарядиться и Отправиться ко всенощной. В исходе седьмого в церквях заблаговестили, И улицы наполнились пестрыми толпами народа. На небе было всего одно облачко, Но ветер крепчал и еще более усиливал общее Предчувствие. Не успели отзвонить третий звон, Как небо заволокло сплошь, и раздался такой Оглушительный раскат грома, что все молящиеся Вздрогнули. За первым ударом последовал второй, третий. Затем послышался где-то не очень близко набат. Народ разом хлынул из всех церквей. У выходов люди теснились, давили друг друга, В особенности женщины, которые заранее причитали по Своим животам и пожиткам. Горела Пушкарская слобода, и от нее навстречу толпе Неслась целая стена песку и пыли. Хотя был всего девятый час в начале, но небо До такой степени закрылось тучами, что на улицах Сделалось совершенно темно. Сверху черная безграничная бездна, Прорезываемая молниями. Кругом воздух, наполненный крутящимися атомами пыли. Все это представляло неизобразимый хаос, На грозном фоне которого выступал не менее грозный Силуэт пожара. Видно было, как вдали копошатся люди, И казалось, что они бессознательно толкутся на одном Месте, а не мечутся в тоске и отчаянии. Видно было, как кружатся в воздухе оторванные вихрем От крыш клочки зажженной соломы, и казалось, Что перед глазами совершается какое-то Фантастическое зрелище, а не горчайшее из злодеяний, Которыми так обильны бессознательные силы природы. Постепенно одно за другим занимались деревянные Строения и словно таяли. В одном месте пожар уже в полном разгаре. Все строение обнял огонь, с каждой минутой размеры Его уменьшаются, и силуэт принимает какие-то Узорчатые формы, которые вытачивает и выгрызает Страшная стихия. Вот в стороне блеснула еще светлая точка, Потом ее закрыл густой дым, и через мгновение из Клубов его вынырнул огненный язык. Потом язык опять исчез, опять вынырнул и взял силу. Новая точка, еще точка, сперва черная, Потом ярко-оранжевая. Образуется целая связь светящихся точек и затем Настоящее море, в котором утопают все отдельные Подробности, которое кружится в берегах своею Собственною силою, которое издает свой собственный Треск, гулый свист. Не скажешь, что тут горит, что плачет, Что страдает. Тут все горит, все плачет, Все страдает. Даже стонов отдельных не слышно.