Соломенный город, Чт. 3

Люди стонали только в первую минуту, когда без Памяти бежали к месту пожара. Припоминалось тут все, что когда-нибудь было дорого, Все заветное, пригретое, приголубленное, Все, что помогало примиряться с жизнью и нести ее Бремя. Человек так свыкся с этими извечными идолами своей Души, так долго возлагал на них лучшие свои Упования, что мысль о возможности потерять их Никогда отчетливо не представлялась уму. И вот настала минута, когда эта мысль является не Как отвлеченный призрак, не как плод испуганного Воображения, а как голая действительность, Против которой не может быть и возражений. При первом столкновении с этой действительностью Человек не может вытерпеть боли, которою она Поражает его. Он стонет, простирает руки, жалуется, Клянет, но в то же время еще надеется, Что злодейство, быть может, пройдет мимо. Но когда он убедился, что злодеяние уже совершилось, То чувства его внезапно стихают, И одна только жажда водворяется в сердце его. Это жажда безмолвия. Человек приходит к собственному жилищу, видит, Что оно насквозь засветилось, что из всех пазов Выползают тоненькие огненные змейки, Начинает сознавать, что вот это и есть тот самый Конец всего, о котором ему когда-то смутно грезилось И ожидание которого незаметно для него самого Проходит через всю его жизнь. Что остается тут делать? Что можно еще предпринять? Можно только сказать себе, что прошлое кончилось и Что предстоит начать нечто новое, нечто такое, От чего охотно бы оборонился, но чего невозможно Избыть, потому что оно придет само собою и назовется Завтрашним днем. "Все ли вы тута?" Раздается в толпе женский голос. Один, другой: "Николка, ты где?" "Я, мамонька, здесь", отвечал боязливый лепет Ребенка, притаившегося сзади около сарафана матери. "Где Матренка? Слышится в другом месте. Ведь Матренка-то в избе осталась!" На этот призыв выходит из толпы парень и с Разбега бросается в пламя. Проходит одна томительная минута, другая. Обрушиваются балки одна за другой, трещит потолок. Наконец парень показывается среди обломков дыма. Шапка и полушубок на нем затлелись, в руках ничего Нет. Слышится вопль: "Матренка! Матренка, где ты?" Потом следуют утешения, сопровождаемые Предположениями, что, вероятно, Матренка с испуга Убежала на огород. Вдруг в стороне, из глубины пустого сарая раздается Нечеловеческий вопль, заставляющий даже эту совсем Обеспамятевшую толпу перекреститься и вскрикнуть: "Спаси, Господи!" Весь или почти весь народ устремляется по Направлению этого крика. Сарай только что загорелся, но подступиться к нему Уже нет возможности. Огонь охватил плетеные стены, Обвил каждую отдельную хворостинку и в одну минуту Сделал из темной дымившейся массы рдеющий ярко Прозрачный костер. Видно было, как внутри метался и бегал человек, Как он рвал на себе рубашку, царапал ногтями грудь, Как он вдруг останавливался и весь вытягивался, Словно вдыхал. Видно было, как брызгали на него искры, Словно обливали, как занялись на нем волосы, Как он сначала тушил их, потом вдруг закружился на Одном месте. "Батюшки, да ведь это Архипушко!" Разглядели люди. Действительно, Это был он. Среди рдеющего кругом хвороста темная Полудикая фигура его казалась просветлевшею. Людям виделся не тот нечистоплотный, Блуждающий мутными глазами Архипушка, Каким его обыкновенно видали, не Архипушка, Преданный предсмертным корчам и, Подобно всякому другому смертному, бессильно Борющийся против неизбежной гибели, А словно какой-то энтузиаст, изнемогающий под Бременем переполнившего его восторга. "Отворь ворота, Архипушка, отвори, Батюшка!" Кричали издали люди, жалеючи. Но Архипушка не слыхал и продолжал кружиться и Кричать. Очевидно было, что у него уже начинало Занимать дыхание. Наконец столбы, Поддерживавшие соломенную крышу, подгорели. Целое облако пламени и дыма разом рухнуло на землю, Прикрыло человека и закрутилось. Рдеющая точка на время опять превратилась в темную. Все инстинктивно перекрестились. Не успели пушкари опамятоваться от этого зрелища, Как их ужаснуло новое. Загудели на соборной колокольне колокола, И вдруг самый большой из них грохнулся вниз. Бросились туда, но тут увидели, что вся слобода уже В пламени, начали помышлять о собственном спасении. Толпа, оставшаяся без крова, пропитания и одежды, Повалила в город, но и там встретилась с общим Смятением. Хотя очевидно было, что пламя взяло все, Что могло взять, но горожанам, наблюдавшим за Пожаром по ту сторону речки, казалось, что пожар все Рос и зарево больше и больше рдело. Весь воздух был наполнен какою-то светящеюся массою, В которой отдельными точками кружились и вихрились Головни горящие пуки соломы. "Куда-то они полетят? На ком обрушатся?" Спрашивали себя оцепенелые горожане. Этот вопрос произвел всеобщую панику. Всяк бросился к своему двору спасать имущество. Улицы заблудились возами и пешеходами, Нагруженными навьюченными домашним скарбом. Торопливо, но без особенного шума двигалась эта Вереница по направлению к Выгону и, отойдя от города На безопасное расстояние, начала улаживаться. В эту минуту полил долго желанный дождь и растворил На Выгоне легко уступающий чернозем. Между тем пушкари остановились на городской площади Решились дожидаться тут до свету. Многие присели на землю и дали волю слезам. Какой-то начетчик запел: "На реках Вавилонских..." И, заплакав, не мог кончить. Кто-то произнес имя стрельчихи Домашки, Но отклика ниоткуда не последовало. О бригадире все словно позабыли, хотя некоторые и Уверяли, что видели, как он слонялся с единственной Пожарной трубой, порывался отстоять попов дом. Поп был тут же вместе со всеми и роптал. "Беззаконновам!" Говорил он. "Ты бы, батька, побольше Богу молился, да поменьше с Попадьей проклажался", в упор последовал ответ, И затем разговор по этому предмету больше не Возобновлялся. К свету пожар действительно стал утихать, Отчасти потому, что гореть было нечему, Отчасти потому, что пошел проливной дождь. Пушкари побрели обратно на пожарище и увидели кучи Пепла и обуглившиеся бревна, под которыми тлелся Огонь. Достали откуда-то крючья, Привезли из города трубу и начали, Не торопясь, растаскивать уцелевший материал и Тушить остатки огня.