Соломенный город, Чт. 4

Всякий рылся около своего дома и чего-то искал. Многие в самом деле доискивались и крестились. Сгоревших людей оказалось с десяток, В том числе двое взрослых. Матренку же, о которой накануне был разговор, Нашли спящей на огороде между гряд. Мало-помалу день принял свой обычный рабочий вид. Убытки редко кем высчитывались. Всякий старался прежде всего определить себе не то, Что он потерял, а то, что у него есть. У кого осталось нетронутым подполье, И по этому поводу выражалась радость, Что уцелел квас и вчерашний каравай хлеба. У кого каким-то чудом пожар обошел клевушек, В котором была заперта Буренушка. "Ай да Буренушка умница!" Хвалили кругом. Начал и город понемногу возвращаться В свои логовища из вынужденного лагеря, Но ненадолго. Около полдня у Илии Пророка, что на Болоте, Опять забили в набат. Загорелся сарай той самой козы, У которой в предыдущем рассказе летописец познакомил Нас с приказным Боголеповым. Полагают, что Боголепов в пьяном виде курил табаку и Заронил искру в сенную труху. Но так как он сам при этом случае сгорел, То догадка эта настоящим образом в известность не Приведена. В сущности, пожар был не весьма Значителен и мог бы быть остановлен довольно легко, Но граждане до того были измучены и потрясены Происшествиями вчерашней бессонной ночи, Что достаточно было слова "Пожар!", Чтоб произвести между ними новую общую панику. Все опять бросились к домам, тащили оттуда кто что Мог и побежали на выгон. А пожар между тем разрастался и разрастался. Не станем описывать дальнейших перипетий этого Бедствия, тем более что они вполне схожи с теми, Которые уже приведены нами выше. Скажем только, что два дня горел город, И в это время без остатка сгорели две слободы Болотная и Негодница, названная так потому, Что там жили солдатки, промышлявшие зазорным Ремеслом. Только на третий день, когда огонь уже начал Подбираться к собору и к рядам, глуповцы несколько Очувствовались. Подстрекаемые крамольными стрельцами, они выступили Из лагеря, явились толпой к градоначальническому Дому и поманили оттуда Фердыщенку. "Долго ли нам гореть будет?" Спросили они его, когда он после некоторых колебаний Появился на крыльце. Но лукавый бригадир только Вертел хвостом и говорил, что ему с Богом спорить Не приходится. "Мы не про то говорим, что тебе с Богом Спорить, настаивали глуповцы. Куда тебе, гунявому, на Бога лезти? А ты вот что скажи: за чьи бесчинства мы, Сироты, теперь еще помирать должны?" Тогда бригадир вдруг засовестился, загорелось сердце Его стыдом великим. И стоял он перед глуповцами и точил слезы, И все те его слезы были крокодиловые. Предваряет летописец события. "Мало ты нас в прошлом году истязал, Мало! Нас от твоей глупости да от твоих шлепов Смерть приняла, продолжали глуповцы, Видя, что бригадир винится. Одумайся, старче, оставь свою дурость". Тогда бригадир встал перед миром на колени и начал Каяться. И было то покаяние его аспидово. Опять предваряет события летописец. "Простите меня ради Христа, атаманы-молодцы, Говорил он, кланяясь миру в ноги. Оставляю я мою дурость на веки вечные и сам Вам тое мою дурость с рук на руки сдам. Только не наругайтесь вы над нею ради Христа, А проводите честь с честью к стрельцам в слободу". И сказав это, вывел Домашку к толпе. Увидели глуповцы разбитную стрельчиху и животами Охнули. Стояла она перед ними та же немытая, Нечестная, как прежде была, стояла, И хмельная улыбка бродила по лицу ее. И стала им эта Домашка так люба, Так люба, что и сказать невозможно. "Здорово живешь, Домаха", гахнули в один голос Граждане. "Здравствуйте. Ослобонять пришли", отвечала Домашка. "Ах, вот идешь в оптщество?" "Со всем моим великим удовольствием". Тогда Домашку взяли под руки и привели к тому Самому амбару, откуда она была за несколько времени Перед тем уведена силою. Стрельцы радовались, бегали по улицам, били в тазы и В сковороды и выкрикивали свой обычный воинственный Клич: "Посрамим! Посрамим!" И начались тут промеж глуповцев радость и бодренье Великое. Все чувствовали, что тяжесть спала с сердец И что отныне ничего другого не остается, как Благоденствовать. С бригадиром во главе двинулись граждане навстречу Пожару. В несколько часов сломали целую улицу домов И окопали пожарище со стороны города глубокой Канавой. На другой день пожар уничтожился сам собою Вследствие недостатка питания. Но летописец недаром предварял события намеками. Слезы бригадира действительно оказались Крокодиловыми, и покаяние его было покаяние Аспидово. Как только миновала опасность, Он засел у себя в кабинете и начал рапортовать Во все места. Десять часов сряду макал он перо В чернильницу, и чем дальше макал, тем больше Становилось оно ядовитым. "Сего десятого июля, писал он, От всех вообще глуповских граждан последовал против Меня великий бунт. По случаю бывшего в слободе Негоднице великого Пожара собрались ко мне, бригадиру, на двор всякого Звания люди и стали меня нудить и на коленки Становисть, дабы я перед теми бездельными людьми Прощение произнес. Я ж без страха от сего уклонился. И теперь рассуждаю так: ежели таковому их Бездельничеству потворство сделать, Да и впредь потрафлять, то как бы оное не Явилось повторительным и не горазда к утешению Способным". Отписав таким образом, бригадир сел у окошечка и Стал поджидать, не послышится ли откуда "Ту-ру, Ту-ру". Но в то же время с гражданами был Приветлив и обходителен, так что даже едва совсем не Обворожил их своими ласками. "Миленькие вы, миленькие, говорил он им. Ну чего вы, глупенькие, на меня рассердились? Ну, взял Бог. Ну и опять даст Бог. У него, у царя небесного, милостей много. Так-то, братики-сударики". По временам, однако ж, на лице его показывалась Какая-то сомнительная улыбка, которая не предвещала Ничего доброго. И вот в одно прекрасное утро по Дороге показалось облако пыли, которое, Постепенно приближаясь и приближаясь, Подошло наконец к самому Глупову. "Ту-ру, ту-ру, явственно раздалось из внутренностей Таинственного облака. Трубят врага разить врага. Другим пора". Глуповцы оцепенели.