Войны за просвещение, Чт. 5

Средство было отыскано. Начали с крайней избы. С гиком бросились оловянные на крышу и мгновенно Остервенели. Полетели вниз вязки соломы, Жерди, деревянные спицы. Взвились вверх целые облака пыли. "Тише, тише!" Кричал Бородавкин, вдруг заслышав около себя Какой-то стон. Стонала вся слобода. Это был неясный, но сплошной гул, в котором нельзя Было различить ни одного отдельного звука, Но который всей своей массой представлял едва Сдерживаемую боль сердца. "Кто тут? Выходи!" Опять крикнул Бородавкин во всю мочь. Слобода смолкла, но никто не выходил. "Чаяли стрельцы, говорит летописец, Что новое сие изобретение, то есть усмирение Посредством ломки домов, подобно всем прочим, Одно мечтание представляет. Но недолго пришлось им всей сладкой надежде себя Утешать". "Катай!" Произнес Бородавкин твердо. Раздался треск и грохот. Бревна одно за другим отделялись от сруба, И по мере того, как они падали на землю, Стон возобновлялся и возрастал. Через несколько минут крайней избы как не бывало, И оловянные, ожесточившись, уже брали приступом Вторую. Но когда спрятавшиеся стрельцы после Короткого перерыва вновь услышали удары топора, Продолжавшего свое разрушительное дело, то сердца их Дрогнули. Выползли они все вдруг: И стары, и малы, и мужеск, и женск пола, И, воздев руки к небу, пали среди площади на Колени. Бородавкин сначала было разбежался, Но потом вспомнил слова инструкции: "При усмирениях Не столько стараться об истреблении, Сколько о вразумлении". И притих. Он понял, что час триумфа уже наступил И что триумф едва ли не будет полнее, Если в результате не окажется ни расквашенных носов, Ни свороченных на сторону скул. "Принимаете ли горчицу?" Внятно спросил он, стараясь по возможности устранить Из голоса угрожающие ноты. Толпа безмолвно поклонилась до земли. "Принимаете ли, спрашиваю я вас?" Повторил он, начиная уж закипать. "Принимаем, принимаем!" Тихо гудела, словно шипела толпа. "Хорошо. Теперь сказывайте мне, Кто промеж вас память любезнейшей моей родительницы В стихах оскорбил?" Стрельцы позамялись. Неладно им показалось выдавать того, кто в горькие Минуты жизни был их утешителем. Однако после минутного колебания решились исполнить И это требование начальства. "Выходи, Федька! Небось, выходи!" Раздавалось в толпе. Вышел вперед белокурый малый и стал перед Градоначальником. Губы его подергивались, словно хотели сложиться в Улыбку, но лицо было бледно, как полотно, И зубы тряслись. "Так это ты!" Захохотал Бородавкин и, немного отступив, словно Желая осмотреть виноватого во всех подробностях, Повторил: "Так это ты?" Очевидно, в Бородавкине происходила борьба. Он обдумывал, мазнуть ли ему Федьку по лицу или Наказать иным образом. Наконец придумано было наказание, так сказать, Смешанное. "Слушай, сказал он, слегка поправив Федькину Челюсть. Так как ты память любезнейшей моей родительницы Обесславил, то ты же впредь каждый день должен сию Драгоценную мне память в стихах прославлять и стихи Те ко мне приносить". С этим словом он приказал дать отбой. Бунт кончился, невежество было подавлено и на место Его водворено просвещение. Через полчаса Бородавкин, обремененный добычей, Въезжал с триумфом в город, влача за собой множество Пленников и заложников. И так как в числе их оказались некоторые Военачальники и другие первых трех классов особы, То он приказал обращаться с ними ласково, Выколов, однако, для верности глаза, а прочих Сослать на каторгу. В тот же вечер, запершись в кабинете, Бородавкин Писал в своем журнале следующую отметку: "Сего семнадцатого сентября, после трудного, Но славного девятидневного похода, Свершилось всерадостнейшее и вожделеннейшее событие. Горчица утверждена повсеместно и навсегда, Причем не было произведено в расход ни единой капли Крови". "Кроме той, иронически прибавляет летописец, Которая была пролита у околицы Навозной слободы и в Память которой до днесь празднуется торжество, Именуемое свистопляскою". Очень может статься, что многое из рассказанного Выше покажется читателю чересчур фантастическим. Какая надобность была Бородавкину делать Девятидневный поход, когда Стрелецкая слобода была у Него под боком и он мог прибыть туда через Полчаса? Как мог он заблудиться на городском выгоне, Который ему как градоначальнику должен быть вполне Известен? Возможно ли поверить истории об оловянных Солдатиках, которые будто бы не только маршировали, Но под конец даже налились кровью? Понимая всю важность этих вопросов, Издатель настоящей летописи считает возможным Ответить на них нижеследующее. История города Глупова прежде всего представляет Собой мир чудес, отвергать который можно лишь тогда, Когда отвергается существование чудес вообще. Но этого мало. Бывают чудеса, в которых по Внимательном рассмотрении можно подметить довольно Яркое реальное основание. Все мы знаем предание о бабе Яге костяной ноге, Которая ездила в ступе и погоняла помелом, И относим эти поездки к числу чудес, Созданных народною фантазией. Но никто не задается вопросом: почему же народная Фантазия произвела именно этот, А не иной плод? Если бы исследователи нашей старины Обратили на этот предмет должное внимание, То можно быть заранее уверенным, Что открылось бы многое, что доселе находится под Спудом тайны. Так, например, наверное, Обнаружилось бы, что происхождение этой легенды Чисто административное и что баба Яга была не кто Иная, как градоправительница или, Пожалуй, посадница, которая для возбуждения в Обывателях спасительного страха Именно этим способом путешествовала по вверенному ей Краю, причем забирала встречавшихся по дороге Иванушек и, возвратившись домой, восклицала: "Покатаюся, поваляюся, Иванушкиными сца поевши". Кажется, этого совершенно достаточно, Чтобы убедить читателя, что летописец находится на Почве далеко не фантастической и что все Рассказанное им о походах Бородавкина можно принять За документ вполне достоверный. Конечно, с первого взгляда может показаться Странным, что Бородавкин девять дней сряду кружит по Выгону, но не должно забывать, Во-первых, что ему незачем было торопиться, Так как можно было заранее предсказать, что Предприятие его во всяком случае окончится успехом, И, во-вторых, что всякий администратор охотно Прибегает к эволюциям, дабы поразить воображение Обывателей. Если б можно было представить себе так Называемые исправления на теле без тех Предварительных обрядов, которые ему предшествуют, Как то снимание одежды, увещание со стороны лица Исправляющего и испрошение прощения со стороны лица Исправляемого, что бы от него осталось? Одна пустая формальность, смысл которой был бы Понятен лишь для того, кто ее испытывает. Точно то же следует сказать и о всяком походе, Предпринимается ли он с целью покорения царства или Просто с целью взыскания недоимок. Отнимите от него эволюции. Что останется?