Войны за просвещение, Чт. 6

Нет, конечно, сомнения, что Бородавкин мог избежать Многих весьма важных ошибок. Так, например, эпизод, которому летописец присвоил Название "слепорода", из рук вон плох. Но не забудем, что успех никогда не обходится без Жертв и что если мы очистим остов истории от Тех лжей, которые нанесены на него временем и Предвзятыми взглядами, то в результате всегда Получится только большая или меньшая порция Убиенных. Кто эти убиенные? Правы они или виноваты и насколько? Каким образом они очутились в звании убиенных? Все это разберется после. Но они необходимы, потому что без них не по Ком было бы творить поминки. Стало быть, остается неочищенным лишь вопрос об Оловянных солдатиках. Но и его летописец не Оставляет без разъяснения. "Очень часто мы замечаем, говорит он, Что предметы, по-видимому, совершенно Неодушевленные, камню подобные, Начинают ощущать вожделение, как только приходят в Соприкосновение со зрелищами неодушевленности их Доступными". И в пример приводит какого-то ближнего помещика, Который, будучи разбит параличом, Десять лет лежал недвижим в кресле, Но и за всем тем радостно мычал, когда ему Приносили оброк. Всех войн за просвещение было четыре. Одна из них описана выше. Из остальных трех первая имела целью разъяснить Глуповцам пользу от устройства под домами каменных Фундаментов. Вторая возникла вследствие отказа Обывателей разводить персидскую ромашку. И третья, наконец, имела поводом разнесшийся слух об Учреждении в Глупове академии. Вообще видно, что Бородавкин был утопист и что если Бы он пожил подольше, то, наверное, кончил бы тем, Что или был бы сослан в Сибирь за вольномыслие, Или выстроил бы в Глупове фаланстер. Подробно описывать этот ряд блестящих подвигов нет Никакой надобности, но нелишне будет указать здесь На общий характер их. В дальнейших походах со стороны Бородавкина Замечается весьма значительный шаг вперед. Он с большей тщательностью подготавливает материалы Для возмущений и с большей быстротою подавляет их. Самый трудный поход, имевший поводом слух о Заведении академии, продолжался лишь два дня, Остальные не более нескольких часов. Обыкновенно Бородавкин, напившись утром чаю, Кликал клич. Сбегались оловянные солдатики, Мгновенно наливались кровью и во весь дух бежали до Места. К обеду Бородавкин возвращался домой и пел Благодарственную песнь. Таким образом, он достиг наконец того, Что через несколько лет ни один глуповец не мог Указать на теле своем место, которое не было бы Высечено. Со стороны обывателей, как и прежде, Царствовало полнейшее недоразумение. Из рассказов летописца видно, что они рады были бы Не бунтовать, но никак не могли устроить это, Ибо не знали, в чем заключается бунт. И в самом деле, Бородавкин опутывал их чрезвычайно Ловко. Обыкновенно он ничего порядком не разъяснял, А делал известными свои желания посредством Прокламаций, которые секретно по ночам наклеивались На угловых домах всех улиц. Прокламации писались в духе нынешних объявлений от Магазина Качо, причем крупными буквами печатались Слова совершенно несущественные, а все существенное Изображалось самым мелким шрифтом. Сверх того, допускалось употребление латинских Названий. Так, например, персидская ромашка Называлась не персидской ромашкой, а пурэтрум Розеум, иначе слюногон. Слюногонка, жгунец, принадлежит к семейству Композитас и так далее. Из этого выходило следующее. Грамотеи, которым обыкновенно поручалось чтение Прокламаций, выкрикивали только те слова, Которые были напечатаны прописными буквами, А прочие скрадывали, как, например, Смотри прокламацию персидской ромашке. "Известно, какое опустошение производят клопы, Блохи и так далее. Наконец нашли предприимчивые Люди, вывели с Дальнего Востока и так далее". Из всех этих слов народ понимал только "известно" и "наконец нашли". И когда грамотеи выкрикивали эти Слова, то народ снимал шапки, вздыхал и крестился. Ясно, что в этом не только не было бунта, Скорее исполнение предначертаний начальства. Народ, доведенный до вздыхания. Какого еще идеала можно требовать? Стало быть, все дело заключалось в недоразумении. И это оказывается тем достовернее, что глуповцы даже И до сегодня не могут разъяснить значение слова "академия", хотя его-то именно и напечатал Бородавкин крупным шрифтом. Смотри в полном собрании прокламаций, Номер тысяча восемьдесят девять. Мало того, летописец доказывает, Что глуповцы даже усиленно добивались, Чтоб Бородавкин пролил свет в их темные головы, Но успеха не получили и не получили именно по Вине самого градоначальника. Они нередко ходили всем обществом на Градоначальнический двор и говорили Бородавкину: "Разве ж ты нас, сделай милость, Укажи нам конец". "Прочь, буяны!" Обыкновенно отвечал Бородавкин. "Какие мы буяны? Знать, не видывал ты, какие буяны бывают. Сделай милость, скажи". Но Бородавкин молчал. Почему он молчал? Потому ли, что считал непонимание глуповцев не более Как уловкой, скрывавшей за собой упорное Противодействие, или потому, что хотел сделать Обывателям сюрприз, достоверно определить нельзя. Но должно думать, что тут примешивалось отчасти и То, и другое. Никакому администратору, Ясно понимающему пользу предпринимаемой меры, Никогда не кажется, чтобы эта польза могла быть для Кого-нибудь неясною или сомнительною С другой Стороны, всякий администратор непременно фаталист и Твердо верует, что продолжая свой административный Бег, он в конце концов все-таки очутится лицом к Лицу с человеческим телом. Следовательно, если начать предотвращать эту Неизбежную развязку предварительными Разглагольствованиями, то не значит ли это еще Больше растравлять ее и придавать ей более Ожесточенный характер? Наконец, всякий администратор добивается, Чтоб к нему питали доверие. А какой наилучший способ выразить это доверие, Как не беспрекословное исполнение того, Чего не понимаешь? Как бы то ни было, но глуповцы всегда узнавали О предмете похода лишь по окончании его. Но как ни казались блестящими приобретенные Бородавкиным результаты, в существе они были далеко Не благотворны. Строптивость была истреблена, Это правда, но в то же время было истреблено И довольство. Жители понурили головы и как бы захирели. Нехотя они работали на полях, нехотя возвращались Домой, нехотя садились за скудную трапезу и Слонялись из угла в угол, словно все опостылело им. В довершение всего глуповцы насеяли горчицы и Персидской ромашки столько, что цена на эти продукты Упала до невероятности. Последовал экономический кризис, и не было ни Молинари, ни Безобразного, чтобы объяснить, Что это-то и есть настоящее процветание. Не только драгоценных металлов и мехов не получали Обыватели в обмен за свои продукты, но не на Что было купить даже хлеба. Однако до 1790 года дело все еще кое-как шло. С полной порции обыватели перешли на полпорции, Но дани не задерживали, а к просвещению оказывали Даже некоторые пристрастия. В 1790 году повезли глуповцы на главные рынки свои Продукты, и никто у них ничего не купил. Всем стало жаль клопов. Тогда жители перешли на четверть порции и задержали Дани. В то же время, словно на смех, Вспыхнула во Франции революция, И стало всем ясно, что просвещение полезно только Тогда, когда оно имеет характер непросвещенный. Бородавкин получил бумагу, в которой ему Рекомендовалось: "По случаю известного вам Происшествия извольте прилежно смотреть, Дабы неисправимое сие зло искореняемо было без Всякого упущения". Только тогда Бородавкин спохватился и понял, Что шел слишком быстрыми шагами и совсем не туда, Куда идти следует. Начав собирать дани, он с удивлением и негодованием Увидел, что дворы пустые, что если встречались Кое-где куры, то и те были тощие от бескормицы. Но по обыкновению он обсудил этот факт не прямо, А со своей собственной оригинальной точки зрения, То есть увидел в нем бунт, произведенный на сей Раз уже не невежеством, а излишеством просвещения. "Вольный дух завели, разжирели," Кричал он без памяти. "На французов поглядываете!" И вот начался новый ряд походов, Походов уже против просвещения. Первый поход Бородавкин спалил слободу Навозную, Во второй разорил Негодницу, в третий расточил Болота. Но подати все задерживались. Наступала минута, когда ему предстояло остаться на Развалинах одному со своим секретарем, И он деятельно приготовлялся к этой минуте, Но провидение не допустило того. В 1798 году уже собраны были скоровосплалительные Материалы для сожжения всего города, как вдруг Бородавкина не стало. "Всех расточил он," говорит по этому случаю Летописец, "так что даже попов для напутствия его не Оказалось. Вынуждены были позвать соседнего Капитан-исправника, который и засвидетельствовал Исшествие многомятежного духа его".