Эпоха увольнения от войн, Чт. 2

Много было от него порчи женам и девам глуповским. И этим как будто дает понять, что и по Его мнению, все-таки было бы лучше, если бы порчи Не было. Но прямого негодования нигде и ни в Чем не выказывается. Впрочем, мы не последуем за летописцем в изображении Этой слабости, так как желающие познакомиться с нею Могут почерпнуть все нужное из прилагаемого Сочинения о благовидной градоначальников наружности, Написанного самим высокопоставленным автором. Справедливость требует, однако ж, сказать, Что в сочинении этом пропущено одно довольно крупное Обстоятельство, о котором упоминается в летописи. А именно: Однажды Миколадзе забрался ночью к жене местного Казначея, но едва успел отрешиться от уз, Так называет летописец мундир, как был застигнут Врасплох ревнивцем мужем. Произошла баталия, во время которой Миколадзе не Столько сражался, сколько был сражаем. Но так как он вслед за тем умылся, То, разумеется, следов от бесчестья не осталось Никаких. Кажется, это была единственная неудача, Которую он потерпел в этом роде, И потому понятно, что он не упомянул об ней В своем сочинении. Это была такая ничтожная подробность в громадной Серии многотрудных его подвигов по сей части, Что не вызвала в нем даже потребности в Стратегических соображениях, могущих обеспечить его Походы на будущее время. Миколадзе умер в 1806 году от истощения сил. Когда почва была достаточно взрыхлена учтивым Обращением и народ отдохнул от просвещения, Тогда сама собой стала на очередь потребность в Законодательстве. Ответом на эту потребность явился Статский советник Феофилакт Иринархович Беневоленский, друг и товарищ Сперанского по Семинарии. В самой ранней юности Беневоленский чувствовал Непреодолимую наклонность к законодательству. Сидя на скамьях в семинарии, он уже начертал Несколько законов, между которыми наиболее Замечательны следующие. Всякий человек да имеет сердце сокрушенно, Всякая душа да трепещет, и всякий сверчок да познает Соответствующий званию его шесток. Но чем более рос высокодаровитый юноша, Тем непреоборимее делалась врожденная в нем страсть, Что из него должен, во всяком случае, образоваться Законодатель. В этом никто не сомневался. Вопрос заключался только в том, какого сорта выйдет Этот законодатель. То есть напомнит ли он собой глубокомыслие и Административную прозорливость Ликурга или просто Будет тверд, как Дракон. Он сам чувствовал всю важность этого вопроса и в Письме к известному другу, не скрывается ли под этим Именем Сперанский, следующим образом описывает свои Колебания по этому случаю. Сижу я, пишет он, в унылом моем уединении и Всеминутно о том мыслю, какие законы к употреблению Наиболее благопотребны суть. Есть законы мудрые, которые хотя человеческое Участие устрояют. Таковы, например, законы о повсеместном всех людей Продовольствовании, но по обстоятельствам не всегда Бывают полезны. Есть законы немудрые, Которые, ничего счастья не устрояя, По обстоятельствам бывают, однако ж, Благопотребны. Примера сему не привожу. Сам знаешь. И есть, наконец, законы средние, Не очень мудрые, но и не весьма немудрые. Такие, которые не будучи ни полезными, ни Бесполезными, бывают, однако ж, благопотребны в Смысле наилучшего человеческой жизни наполнения. Например, когда мы забываемся начинаем мнить себя Бессмертными, сколь освежительно действует на нас Сие простое выражение мemento mori. Так точно и тут, когда мы мним, Что счастью нашему нет пределов, Что мудрые законы не про нас писаны, А действию немудрых мы не подлежим, Тогда являются на помощь законы средние, Которых роль в том и заключается, чтобы напоминать Живущим, что несть на земле дыхания, Для которого не было бы своевременно написанное хотя Какого-нибудь закона. И поверишь ли, друг, тем больше склоняюсь в пользу Законов средних. Они очаровывают мою душу, потому что это, Собственно, даже не законы, а скорее, так сказать, Сумрак законов. Вступая в их область, чувствуешь, что находишься в Общении с легальностью, но в чем состоит это Общение, не понимаешь. И все сие совершается помимо всякого размышления. Ни о чем не думаешь, ничего определенного не видишь, Но в то же время чувствуешь какое-то беспокойство, Которое кажется неопределенным, Потому что ни на что в особенности не опирается. Это, так сказать, апокалипсическое письмо, Которое может понять только тот, кто его получает. Средние законы имеют в себе то удобство, Что всякий, читая их, говорит: какая глупость! А между тем всякий же неудержимо стремится исполнять Их. Ежели бы, например, издать такой закон: Всякий да яст, то это будет именно образец Тех средних законов, к выполнению которых каждый Устремляется без малейших мер понуждения. Ты спросишь меня, друг, зачем же издавать такие Законы, которые и без того всеми исполняются? На это отвечу. Цель издания законов двоякая. Одни издаются для вящего народов и стран устроения, Другие для того, чтобы законодатели не коснели в Праздности. И так далее. Таким образом, когда Беневоленский прибыл в Глупов, Взгляд его на законодательство уж установился и Установился именно в том смысле, который всего более Удовлетворял потребностям минуты. Стало быть, благополучие глуповцев, Начатое черкашинином Микаладзе, Не только не нарушилось, но получило лишь пущее Утверждение. Глупову именно нужен был Сумрак законов, то есть такие законы, Которые, с пользою занимая досуги законодателей, Никакого внутреннего касательства до посторонних лиц Иметь не могут. Иногда подобные законы называются даже мудрыми, И, по мнению людей компетентных, в этом названии нет Ничего ни преувеличенного, ни незаслуженного. Но тут встретилось непредвиденное обстоятельство. Едва Беневоленский приступил к изданию первого Закона, как оказалось, что он как простой Градоначальник не имеет даже права издавать Собственные законы. Когда секретарь доложил об этом Беневоленскому, Он сначала не поверил ему. Стали рыться в сенатских указах, но хотя перешарили Весь архив, а такого указа, который уполномачивал бы Бородавкиных, двоекуровых, великановых, Беневоленских и тому подобных издавать собственного Измышления законы, не оказалось. "Без закона все что угодно можно", Говорил секретарь. "Только вот законов писать Нельзя-с". "Странно", молвил Беневоленский в ту же минуту Отписал по начальству о встречном им затруднении. "Прибыл я в город Глупов, писал он, И хотя увидел жителей предместником моим в тучном Состоянии приведенных, но в законах встретил столь Великое оскудение, что обыватели даже различия Никакого между законом и естеством не полагают. И так у безъявного светильника в предтемной ночи Бродят. В сей крайности спрашиваю я себя, Ежели кому из бродяг сих случится оступиться или в Пропасть впасть, что их от такого падения остережет? Хотя же в Российской державе законами изобильно, Но все таковые по разным делам разбрелись, И даже весьма уповательно, что большая их часть в Бывшие пожары сгорела. И того ради существенная видится в том нужда, Дабы можно было мне, яко градоначальнику, Издавать для скорости собственного моего умысла Законы, хотя бы даже не первого сорта, О сем и помыслить не смею, но второго или Третьего. В сей мысли еще более меня утверждает то, Что город Глупов по самой природе своей есть, Так сказать, область второзакония, Для которой нет даже надобности в законах Отяготительных и многомысляных. В ожидании же милостивого на сие мое ходатайство Разрешения пребываю и так далее. Ответ на это представление последовал скоро. На представление, писалось Беневоленскому, О считании города Глупова областью второзакония Предлагается на рассуждение ваше следующее. Первое. Ежели таковых областей, В коих градоначальники станут второго сорта законы Сочинять, явится изрядное количество, То не произойдет ли от сего некоторого для Архитектуры Российской державы повреждения? И второе. Ежели будет предоставлено градоначальникам, Яко градоначальникам второго сорта законы сочинять, То не придется ли потом и сотским, Яко сотским, таковые же законы издавать Предоставить? И какого те законы будут сорта? Беневоленский понял, что вопрос этот заключает в Себе косвенный отказ и опечалился этим глубоко. Современники объясняют это огорчение тем, Будто бы души его уже не коснулся яд единовластия. Но это едва ли так. Когда человек и без законов имеет возможность делать Все, что угодно, то странно подозревать его в Честолюбии за такое действие, которое не только не Распространяется, но именно ограничивает эту Возможность. Ибо закон, какой бы он ни был, Даже такой, как, например, всякий да яст или всякая Душа да трепещет, все-таки имеет ограничивающую Силу, которая никогда честолюбцам не по душе. Очевидно, стало быть, что Беневоленский был не Столько честолюбец, сколько добросердечный Доктринер, которому казалось предосудительным даже Утереть себе нос, если в законах не формулировано Ясно, что всякий, имеющий надобность утереть свой Нос, да утрет. Как бы то ни было, но Беневоленский настолько Огорчился отказом, что удалился в дом купчихи Распоповой, которую уважал за искусство печь пироги С начинкой, и чтобы дать исход пожиравшей его жажде Умственной деятельности, с упоением предался Сочинению проповедей. Целый месяц во всех городских церквах читали попы Эти мастерские проповеди, и целый месяц вздыхали Глуповцы, слушая их. Так чувствительно они были написаны. Сам градоначальник учил попов, как произносить их. "Проповедник, говорил он, обязан иметь сердце Сокрушенное и, следственно, главу слегка наклоненную Набок. Глаз не лаятельный, но томный, Как бы воздыхающий. Руками не неистовствовать, но, Утвердив первоначально правую руку близ сердца сего Истинного источника всех воздыханий, постепенно оную Отодвигать в пространство, а потом вспять к тому же Источнику обращать. В патетических местах не выкрикивать и ненужных слов От себя не сочинять, но токмо воздыхать громче".