В плену

Глава третья. В плену. Ну, очнулась я, гляжу, Где я? С одного боку крапива, с другого лопухи. Слышу вдруг совсем незнакомый голос: "Лежите смирно". Оглянулааась. Кто ж вы, думаете? Муравей. Стоит сбоку меня и пузырек в лапках держит. Сунул мне пузырек. "Понюхайте-ка, говорит, еще". "А это что у вас?" Спрашиваю. "А это наш спирт". Потом кашлянул, глянул на меня эдак исподлобья. "Наш, говорит, муравьиный спирт". "А где паук?" "А это уж потом узнаете". "А вы, спрашиваю, кто?" "А я, говорит, фельдшер". Вот так фельдшер! И опять: "Нюхайте, нюхайте". "Да для чего?" Спрашиваю. "Это, говорит, вас освежит". Ну, понюхала я. Батюшки вы мои! Крепость такая, вам доложу, крепость, Что все равно как хрен. Далее слезы выкатились. "Ну что?" спрашивает. Потом смотрю, оглянулся назад. "Не беспокойтесь, говорит, теперь всякая опасность Миновала". И опять ко мне: "А теперь попробуйте уснуть". Конечно, фельдшер, у них прежде всего капли Какие-нибудь там или микстура, А потом уснуть. "Непременно вам уснуть надо после такого Потрясения". Взял и покрыл меня лопухом. "Спите". Да! Спите. "А вы, беспокоюсь я, где будете?" "А тут", говорит. "А кому это, спрашиваю, вы сейчас сказали, Что опасность миновала?" "Кому ж? говорит. Шмелю". "Шмелююю?" "Шмелю". Вот тебе и раз. "Это, спрашиваю, тому, что театр держит?" "Он самый", говорит. И опять: "Спите". Ну уж не помню, как я заснула, Только проснулась, смотрю около меня Шмель. Глядит на меня, глаза вытаращил. "Ну что? Усмехается. Все равно попалась". Потом спрашивает: "Ну, Как сейчас себя чувствуешь?" А я ему: "Ах вы, бессовестный!" Смеется. "Со мной, говорит, не спорь". Вот как! "Так это, спрашиваю, вы, значит, Подослали?" "А то кто ж?" Подумал, подумал. "Он у меня, говорит, молодец". "Паук?" спрашиваю. "А хоть бы и паук". Замолчал. Молчу и я. Сама думаю: "Господи, что-то будет". Походил он, походил около меня. "А не желаете ли, спрашивает, взглянуть, Между прочим, на сцену?" Остановился вдруг, выпустил жало. "У меня, говорит, чтобы не хныкать". Нахмурился, глядит на меня. "Слышишь? Чтоб ничего такого". И пальцем погрозил. "Не буду", говорю. "То-то". Крякнул, спрятал жало. "Вставай", говорит. Поднялась я. "Пойдем". "Да куда?" спрашиваю. "А в театр. Там вашего брата поряяядочно". "И стрекозы, спрашиваю, есть?" "Я, говорит, про стрекозы толкую". И этак строго: "Пойдем, пойдем". Ну, пошли мы. Он впереди, я за ним. Хорошо, идем. А какие встречные букашки, муравьи, Там, божьи коровки, глядят на нас, Шепчутся. "Это кто ж такая?" "Да, должно, актриса". "Танцорка, небось". "И вишь ты они какие". Потому что, конечно, им любопытно. Одна даже божья коровка подлетела ко мне. "Ах ты, говорит, болезненная, не по своей воле, Небось". "Не по своей", заплакала я. Тут как шмель гаркнет: "Молчааать!" Божья коровка так и полетела кувырком в траву. Слышу, пищит отсюда: "Ах ты, разбойник! Ах, лиходей!" Ну, он, недолго думавши, хвать с жалом! Да в божью коровку-то не попал, а в крапиву. Да должно, обжегся сильно. Так весь и скорчился, как загудит: "Ууууу!" Да жалобно так: "Ууууу!" Потом тоньше, все равно как муха: "Ууууу!" Тут фельдшер, и откуда он взялся, Бог его знает, муравей этот, подскочил к шмелю. "Что, спрашивает, такое?" "Обжегся, жалуется шмель. Взял и выпустил жало. Гляди, говорит". Муравей присел на корточки, взял жало, Приподнял, потом еще ниже нагнулся, Глядит, Пожевал, пожевал челюстями, покачал головой. "Да". "Что?" говорит шмель. "Компресс, говорит, нужно". "Компресс?" спрашивает. "Холодный". Взял, откусил от подорожника длинную этакую Полосочку, разорвал с одного конца надвое. "Давайте-ка". Оглянулся на него шмель. "Что это?" "Это, говорит, пока бинт, а там видно будет". И живо этак раз-раз взял и обмотал жало Подорожником. "Ну, говорит, теперь можете идти". Оглянулся шмель на жало. "Эхма, крякнул, шпага моя Неизменная". Пошел. Я, конечно, за ним. Идет, а жало по траве волочится. Скажу вам, уж на что мне не до смеха Было, а ведь не вытерпела. Засмеялась. Так что ж вы думаете? Уж что он слышал, как я засмеялась, Так это верно. Однако не только чтобы выругаться, Даже и не обернулся, Только крякнул.