На свободе

Глава седьмая. На свободе. Только ушли пауки, подходит ко мне фельдшер. Толкнул меня. "Вот что, говорит, Голубушка, дайте-ка я вас распутаю". "Вы? спрашиваю. "Да, говорит, я". "Как же, говорю, так?" Гляжу на него и глазам своим не верю. "Да уж так. Пусть, говорит, потом за это с Пауков штраф возьмут". "А где они?" спрашиваю, притворяюсь, Будто и вправду спала. "А они ушли, усмехнулся этак криво. Другого, говорят, доктора пошли искать. Будто я уж такой дурень, что ничего не понимаю". Усмехнулся опять. "Пусть теперь потанцуют". Взял И распутал паутину. "Лети, говорит, теперь куда хочешь". Я даже и спасибо не сказала. Куда тут! Расправила крылья и полетела. Только сама лечу и сама думаю: Выживет шмель либо нет, а нужно разыскать Артистов и все им рассказать. Да, так решила. Нашла театр, нашла паука, что занавес делал. Ну, думаю, тут где-нибудь и артисты поблизости. И точно, скоро и артистов нашла во рву. Много их там было: кузнечики, бабочки, Стрекозы. Вообще всякого звания. Сидят себе во рву, роли разучивают. Старый, старый этакий жук, толстый, С синими крыльями, все равно как во фраке. То к одному подскочит, то к другому. Подбежит сейчас: "Сударыня!". Покачает, покачает этак головой. "Сударыня, разве так можно? Вы не так. Вот глядите". Откашляется, выставит одну лапку вперед, Поглядит опять на артистку. "Вот глядите", и начнет. Говорит, говорит, остановится. "Ну-с". Отойдет, сядет на веточку, сложит на брюшке лапки. "Ну-с, начинайте". И если хорошо читает, сидит молча и головой кивает. А когда плохо, дослушает до конца и: "Ссс, и как вам не стыдно?" Вздохнет, встанет. "Ну, смотрите еще. Видите, как я глаза закатываю?" И точно, возьмет и закатит, закатит и Замолчит. Долго так стоит. Потом поднимет лапку. "Ну, вот так. Понимаете?" Долго при мне он одну бабочку журил. "Помилуйте, говорит, Что же это такое?" Плечами этак подергивает, разводит лапками. "Что же это?" "Да я, говорит, стараюсь". "Стараюсь. Мало стараться, нужно уметь". Все-таки ничего, не очень строгий. Тут же смотрю громаднейший такой кузнечик, Длинноногий танцор. Стоит на кочке, то одну ногу поднимет, То другую. И все кричит: "Раз, Два, три, раз, два, три". Танцам учит. Стоял, стоял на кочке, спрыгнул потом вниз. "Смотрите, говорит, внимательно". Согнулся этак набок, схватился одной лапкой за Крылышко, прыг в сторону, остановился, Опять прыг. Потом переплел ноги, да как подпрыгнет кверху. Господи, будто резиновый! Подпрыгнул, встал опять на ноги, Да одной ногой о другую, да все боком, Боком в сторону, а голову набок держит, А сам: "Раз, два, три, раз, два, Три". Подбежал к одной стрекозе, опустился на колено, Выпрямился опять и взял бабочку за талию, И опять с ней вместе боком, боком протанцевал и Посадил на место. "Вот, говорит, как надо". Тут другой кузнечик. "А нуте-ка, кричит, музыканты". Вышли музыканты, Тоже все кузнечики, большие, маленькие, Всякие. Вышли, сели полукругом. Как заиграют! Ах, какая это была музыка! Никогда в жизни не слыхала я ничего подобного. Да, уж можно сказать, артисты. Люблю я музыку, а танцы и того больше. Так что же вы думаете? Забыла ведь, ей-богу, в эту минуту и про шмеля, И про пауков, и про все. Чего, думаю я, дура, театра боялась? Только все-таки опамятовалась скоро, Вспомнила, зачем пришла. Как крикну: "Стойте все!" Умолкли музыканты. Слышу, шепот пошел: "Кто такая?" А я опять: "Тише, Слушайте". Подбежал ко мне жук: "Сударыня". Строго этак он глядит. "Кто вы, спрашивает, сударыня?" "Стрекоза, говорю, разве не видите?" "Вижу, говорит, да только..." "Чего только?" "Чего вы шумите?" "Спасайтесь, говорю, все, скорее". Поглядел он на меня, поглядел, Поглядел, потом обернулся к остальным: "Да она сумасшедшая". Тут все как закричат: "Сумасшедшая! Сумасшедшая!" Покричали, покричали, Обступили меня. "Нет, говорю, я не сумасшедшая, А вы меня лучше выслушайте". Усмехнулся жук. "Ну, говорит, говорите". "Беда, говорю, вы и не знаете, Какая беда". "Ну-ну", говорит жук. "А знаете вы, спрашиваю, кто такой паук и кто Балаган строит?" "Знаем", говорит жук. "Ну кто?" "Компаньон". "Чей? спрашиваю. "Шмелиный". "Ан, говорю, и нет". Помолчала минуту да как крикну: "Разбойничий, вот он чей компаньон". Нахмурился жук. "Стало быть, говорит, Шмель разбойник?" "Нет, говорю, он дурень". "Как дурень?" "А так. Потому что позволил себя провести паукам. Ведь вы знаете, для чего им балаган нужен". "Ну?" Я сейчас прямо: "А для того, дескать, чтобы поймать в этом балагане Вас всех артистов и публику, а потом..." "А что, спрашивает жук, потом?" "Известно что. Понаделают из нас колбас". "Опомнитесь", говорит жук. Ну, тут я все взяла да и выложила, Что узнала от моих караульщиков. Тут уж такой шум поднялся, страсть. Все разом закричали кто что. Слышу только: "Ах, они разбойники! Ах, душегубы!" Все кричат. Выходит потом жук вперед: "Вот что", Говорит. Все замолчали. "Вот что. Театр-то мы и сами устроим. Можно и без паутины, прямо под открытым небом. А эту паутинную ловушку нужно сломать". Тут опять шум: "Сломать, сломать". "А кто будет ломать? Спрашивает жук. Сразу стало тихо. "Мы, говорит жук. Мы, жуки, вот кто". А вы знаете, какие есть жуки? Вот этакие, с грушу. Так как бы вы думали? Ведь точно, сломал он паутиный балаган. Весь разнесли до последней нитки. Так-таки с землей сравняли. И пауков жуки достаточно поколотили. Ни одному спуску не дали. А что касается Шмеля, Вылечил ведь он свое жало. И кто же вылечил? Тот самый муравей фельдшер. Я с ним потом виделась. "Ну как, спрашиваю, поживаете?" "Да ничего", говорит. "А Шмель?" "И Шмель". "Что ж, думает теперь театр держать?" "Как же, говорит, только без пауков. Ведь это они его подбили и вас выкрасть. А то он ничего". Может, оно и правда. А только интересно было бы побывать у него в Театре. Если будет у него театр, схожу непременно. А то, может, и в актрисы поступлю.