День первый, Чт. 6

Милые мои дамы, вы, вероятно, много раз слышали, Как и я, что пристойное пользование своим правом Никому не приносит вреда. Естественное право каждого рожденного поддерживать, Сохранять и защищать, насколько возможно, Свою жизнь. Это так верно, что иногда случалось, Убивали без вины людей, лишь бы сохранить себе Жизнь. Если то допускают законы, Пекущиеся благоустроении всех смертных, То не подобает ли тем более нам и всякому Другому принимать не во вред никому доступные нам Меры к сохранению нашей жизни? Как соображу я наше поведение нынешним утром, Да и во многие прошлые дни, и подумаю, Как и о чем мы беседовали, я убеждаюсь, Да и вы подобно мне, что каждый из нас Боится за себя. Нет, удивляет меня а то, что при нашей женской Впечатлительности мы не имеем никакого Противодействия тому, чего каждая из нас страшится По праву. Кажется мне, мы живем здесь как будто потому, Что желаем или обязаны быть свидетельницами, Сколько мертвых тел отнесено на кладбище, Либо слышать, поют ли здешние монахи, Число которых почти свелось в ничто, Свою службу в положенные часы, Доказывать своей одеждой всякому приходящему Качество и количество наших бед. Выйдя отсюда, мы видим, как носят покойников или Больных. Видим людей, когда-то осужденных властью Общественных законов на изгнание за их проступки, Неистово мечущихся по городу, точно издеваясь над Законами, ибо они знают, что их исполнители умерли Либо больны. Видим, как подонки нашего города под названием Бэкинов, упиваются нашей кровью, Ездят и бродят повсюду на мучения нам, В бесстыдных песнях укоряя нас в нашей беде. И ничего другого мы не слышим, как только такие-то Умерли, те умирают. Всюду мы услышали бы жалобный плач, если бы были На то люди. Вернувшись домой, не знаю, Бывает ли с вами то же, что со мной, Я не нахожу там из большой семьи никого, Кроме моей служанки. Прихожу в трепет и чувствую, как у меня на Голове поднимаются волосы. Куда бы я ни пошла и где бы ни Остановилась, мне представляются тени усопших, Не такие, какими я привыкла их видеть, И пугающие меня страшным видом, Неизвестно откуда в них явившимся. Вот почему и здесь, и в других местах, И дома я чувствую себя нехорошо. Тем более что, мне кажется, здесь кроме нас не Осталось никого, у кого, как у нас, Есть и кровь в жилах, и готовое место убежища. Часто я слышала о людях, если таковые еще остались, Которые, не разбирая между приличным и Недозволенным, руководясь лишь вожделением, Одни или в обществе днем и ночью совершают то, Что приносит им наибольшее удовольствие. И не только свободные люди, но и монастырские Заключенники, убедив себя, что им прилично и Пристало делать то же, что и другим, Нарушив обет послушания и отдавшись плотским Удовольствиям, сделались распущенными и Безнравственными, надеясь таким образом избежать Смерти. Если так, а это очевидно, то что же мы Здесь делаем? Чего дожидаемся? О чем грезим? Почему мы безучастнее, равнодушнее к нашему Здоровью, чем остальные горожане? Считаем ли мы себя менее ценными? Либо наша жизнь прикреплена к телу более крепкой Цепью, чем у других, и нам нечего заботиться о Чем бы то ни было, что бы могло повредить Ей? Но мы заблуждаемся, мы обманываем себя. Каково же наше неразумие, если мы так именно думаем? Стоит нам только вспомнить, сколько и каких молодых Людей женщин похитила эта жестокая зараза, Чтобы получить тому явное доказательство. И вот для того, чтобы по малодушию или беспечности Нам не попасться в то, чего мы могли бы При желании избегнуть тем или другим способом, Я считала бы за лучшее, Не знаю, разделите ли вы мое мнение, чтобы мы, Как есть, покинули город, как это прежде нас делали И еще делают многие другие, и, Избегая паче смерти недостойных примеров, Отправились честным образом в загородные поместья, Каких у каждой из нас множество, И там, не переходя ни одним поступком за черту Благоразумия, предались тем развлечениям, Утехе и веселью, какие можем себе доставить. Там слышно пение птичек, виднеются зеленеющие холмы И долины, поля, на которых жатва волнуется, Что море, тысячи пород деревьев и небо, Более открытое, которое, хотя и гневается на нас, Тем не менее не скрывает от нас своей вечной Красы.