Человек толпы, Чт. 4

Часа полтора мы провели здесь, И мне стоило большого труда следовать за стариком, Оставаясь незамеченным. К счастью, на мне были резиновые галоши, так что Я мог двигаться без шума. Старик не заметил меня. Он переходил из лавки в лавку, ничего не спрашивал, Не говорил ни слова и смотрел на все предметы Диким, блуждающим взглядом. Я все более и более удивлялся его поведению и Решил не расставаться с ним, пока не разрешу своих Недоумений. Часы на башне пробили одиннадцать, И рынок быстро опустел. Какой-то лавочник, запирая ставни, толкнул старика Локтем, и дрожь пробежала по его телу. Он поспешил на улицу, окинул ее беспокойным взглядом И с невероятной быстротой побежал по безлюдным Кривым переулкам. В конце концов, мы выбрались на ту же улицу, Откуда начали свой путь, где находилась кофейня Д. Но вид ее изменился. Газовые фонари светили так же ярко, Но дождь лил как из ведра, и прохожих почти Не было. Старик побледнел. Он сделал несколько нерешительных шагов по улице, Так недавно кишевшей народом, затем с тяжелым Вздохом повернул к реке и, поколесив по разным Переулкам, вышел, наконец, к одному из главных Театров. Представление только что кончилось, и публика валила Из подъезда. Старик перевел дух, точно набираясь воздуху, Прежде чем нырнуть в толпу. Но я заметил, что глубокая тоска, Отражавшаяся на его лице, как будто рассеялась. Он снова опустил голову на грудь и имел теперь Такой же вид, как в ту минуту, Когда я впервые увидел его. Я заметил, что он направился вместе с главной массой Публики, но решительно не мог понять его странного Поведения. По мере того, как мы шли, толпа редела, И к старику возвращалась его прежняя нерешительность И тревога. Некоторое время он упорно следовал за кучкой Каких-то буянов, но и она мало-помалу разбрелась, Так что осталось всего трое в узкой темной, Безлюдной улице. Старик остановился и задумался, потом быстрыми Шагами направился к окраине города. Мы пришли, наконец, в грязнейший квартал Лондона, Где все и вся носило отпечаток самой отчаянной Нищеты и самого закоренелого порока. При тусклом свете редких фонарей предстали перед Нами огромные, ветхие, изъеденные червями деревянные Дома, грозившие падением и разбросанные в таком Хаотическом беспорядке, что между ними едва можно Было пробраться. Камни, вывороченные из изрытой Мостовой, валялись там и сям среди густой травы. Ужасный смрад распространялся из заваленных мусором Канав. Атмосфера была напоена отчаянием. Но по мере того, как мы шли, вокруг нас Пробуждались звуки человеческой жизни, Вскоре мы были окружены толпами самых последних Потомков лондонского населения. И снова дух старика вспыхнул, как лампа, Готовая угаснуть. Снова он пошел легко и твердо. Внезапно повернув за угол, мы увидели яркий свет и Остановились перед загородным храмом Невоздержанности, дворцом дьявола Джина. Время близилось к рассвету, но жалкие пьяницы Толпами входили выходили в зияющую дверь. С глухим криком радости старик пробрался в кабак и, Приняв свой прежний вид, стал расхаживать взад и Вперед без всякой видимой цели в толпе посетителей. Вскоре, однако, давка у дверей показала, Что хозяин решился запереть свое заведение на ночь. На лице странного существа, за которым я следил так Упорно, мелькнуло что-то более мучительное, Чем само отчаяние. Но он не стал медлить и с безумной энергией Снова устремился к сердцу могучего Лондона. Долго и быстро бежал он, а я следовал за Ним вне себя от удивления, решив во что бы То ни стало продолжать наблюдение, получившее в моих Глазах глубочайший интерес. Пока мы бежали, взошло солнце, И когда мы достигли главной улицы этого многолюдного Города, улицы, где находится кофейня Д., На ней уже стояла толчея и суматоха, Почти такая же, как вчера вечером. И здесь, в ежеминутно возрастающей давке, Я упорно следовал за стариком. Но он, как и раньше, бесцельно бродил туда и Сюда и целый день оставался среди уличного Водоворота. Когда же вечерние тени снова ложились на город, Я, смертельно усталый, остановился перед бродягой и Устремил на него пристальный взгляд. Он не заметил меня и продолжал свое странствие, А я, оставив погоню, погрузился в размышления. "Этот старик, сказал я наконец, Тип и гений черного преступления. Он не в силах остаться один. Он человек толпы. Бесполезно гнаться за ним. Ничего больше я не узнаю о нем и его Делах. Худшее сердце в мире. Книга более гнусная, чем Hortulus Animae, Hortulus Animae cum Oriationibus Aliquibus superadditis Грюнингера. Смотрите сиро Cities of Literature. И, может быть, мы должны возблагодарить Бога за то, Что er lässt sich nicht lesen его нельзя Прочитать".