Свидание

Эдгар По. Свидание. Подожди меня там, я встречусь с тобой в этой Мрачной долине. Эпитафия на смерть жены Генри Кинга, Епископа Чичестерского. Злополучный и загадочный человек, Ослепленный блеском собственного воображения и Сгоревший в огне своей страстной юности. Снова твой образ встает в мечтах моих. Снова я вижу тебя не таким. Злополучный и загадочный человек, Ослепленный блеском собственного воображения и Сгоревший в огне своей страстной юности. Снова твой образ встает в мечтах моих. Снова я вижу тебя не таким, о, Не таким, каким витаешь ты ныне в холодной долине Теней, а каким ты бы должен был быть. Короткая жизнь в роскошных грезах, В этом городе смутных признаков, Твоей Венеции, счастливым Элизиуме моря, Чьи дворцы с глубокой скорбной думой смотрят за Широкими окнами в безмолвные таинственные воды. Да, повторяю, каким ты бы должен был быть! Конечно, есть иные миры, кроме нашего. Иные мысли, кроме мыслей толпы. Иные доводы, кроме доводов софиста. Кто же решится призвать тебя к ответу? Кто осудит часы твоих грез и назовет бесплодной Тратой жизни занятия, в которых только прорывался Избыток твоей неукротимой воли? Это было в Венеции под аркой Ponte dei Sospiri. Я в третий или четвертый раз встретил здесь того, О ком говорю. Смутно припоминаются мне обстоятельства нашей Встречи, но помню я! Ах, могу ли забыть глубокую полночь, Мост Вздохов, красоту женщины и гений Романа, носившейся над узким каналом. Была необыкновенно темная ночь. Большие часы на Пьяцце пробили пять часов Итальянского вечера. Сад Кампанилья опустел и затих. Почти все огни в старом дворце дожей погасли. Я возвращался домой с Пьяцеты по Большому каналу. Но когда моя гондола поравнялась с устьем канала Святого Марка, дикий, истерический, Протяжный женский вопль внезапно раздался среди Ночной тишины. Пораженный этим криком, Я вскочил, а гондольер выронил свое единственное Весло. И так как найти его было невозможно в Этой непроглядной тьме, то мы оказались во власти Течения, которое в этом месте направляется из Большого канала в Малый. Подобно огромному черному коршуну, Мы тихонько скользили к Мосту Вздохов, Когда тысяча огней, загоревшихся в окнах и на Лестницах дворца дожей, внезапно превратили эту Угрюмую ночь в багровый неестественный тень. Ребенок, выскользнув из рук матери, Упал из верхнего окна высокого здания в глубокий Мутный канал. Спокойные воды безмолвно сомкнулись Над своей жертвой. И хотя ни одной гондолы, Кроме моей, не было поблизости, много смелых пловцов Уже разыскивали на поверхности канала сокровище, Которое, увы, можно было найти только в пучине вод. На черных мраморных плитах у входа во дворец стояла Фигура, которую никто, однажды видевший ее, Не мог бы забыть. То была маркиза Афродита, Кумир Венеции, воплощенное веселье, Красавица красавиц, молодая жена старого интригана Ментони и мать прекрасного ребенка, Первого и единственного, который теперь в глубине Мрачных вод с тоской вспоминал о ласках матери и Тщетно пытался произнести ее имя. Она стояла одна. Маленькие босые серебристые ножки ее блестели на Черном мраморе. Волосы, которые она еще не успела освободить на ночь От бальных украшений, обвивали ее классическую Головку, как завитки молодых гиацинтов. Белоснежное покрывало из легкой прозрачной ткани, По-видимому, составляло ее единственную одежду. Но знойный тяжелый летний воздух был спокоен, И ни единое движение тела, подобного статуе, Не шевелило складок этого легкого, как пар, Платья, падавших вокруг нее, как тяжелые мраморные Одежды вокруг Ниобы. И странное дело, огромные сияющие глаза ее не были Обращены вниз, к могиле, поглотившей ее Лучезарнейшую надежду. Они устремились в совершенно другом направлении. Я думаю, что тюрьма старой республики, Величественнейшее здание Венеции, Но как могла эта женщина смотреть на нее так Пристально, когда ее родное дитя задыхалось внизу, Под ногами ее? Та темная мрачная ниша против окон комнаты. Что могло быть в ее тенях, в ее архитектуре, В ее обвитых плющом тяжелых карнизах, Чего маркиза ди Ментони не видала уже тысячу раз? Нелепость. Кто не знает, что в такие минуты глаза, Как разбитое зеркало, умножают отражение скорби Своей и видят в бесчисленных отдаленных пунктах Горе, которое здесь под рукой. На много ступеней выше маркизы под аркой водопровода Виднелась сатироподобная фигура самого Ментони. Он бренчал на гитаре, когда случилось это Происшествие, казался до смерти ennuyé, Раздосадован указывая в промежутках игры, Где искать ребенка. Ошеломленный, испуганный, я не мог пошевелиться и, Вероятно, показался взволнованной толпе зловещим Призраком, когда, бледный и неподвижный, Плыл на нее в своей траурной гондоле Все усилия Оставались тщетными. Уже большинство самых сильных пловцов прекратили Поиски, покоряясь угрюмому року. Казалось, уже мало надежды остается для ребенка. Во сколько же меньше для матери! Как вдруг из темной ниши, о которой я упоминал, Выступила в полосу света фигура, закутанная в плащ, На мгновение остановилась на краю высокого спуска и Ринулась в канал. Минуту спустя он стоял на мраморных плитах перед Маркизой с ребенком, еще живым и не потерявшим Сознание, на руках. Промокший плащ свалился к ногам его и обнаружил Перед взорами изумленных зрителей изящную фигуру Юноши, чье имя гремело тогда в Европе. Ни слова не вымолвил спаситель, Но маркиза вот она схватит ребенка, Прижмет его к сердцу, обовьет его милое тело и Покроет его бесчисленными поцелуями. Увы! Другие руки приняли ребенка, Другие руки подняли и унесли незамеченного матерью Во дворец. А маркиза... Ее губы, ее прекрасные губы дрожали, Слезы стояли в глазах, ее глазах, К которым можно применить слова Плиния о листьях Аканфа нежные и почти жидкие. Да, слезы стояли в ее глазах. И вот женщина очнулась, и статуя ожила. Бледное мраморное лицо, выпуклость мраморной груди, Даже чистый мрамор ног залились волной румянца Неудержимого, и легкая дрожь поколебала ее нежные Формы, как тихий ветерок Неаполя пышную серебристую Лилию в траве. Почему бы могла она покраснеть? На этот вопрос нет ответа. Неужели потому, что в ужасе и тревоге материнского Сердца она забыла надеть туфли на свои крошечные Ножки, накинуть покрывало на свои венецианские Плечи? Какой еще причиной возможно объяснить этот румянец, Блеск этих испуганных глаз, необычайное волнение Трепещущей груди, судорожное стискивание дрожащей Руки, руки, которая случайно опустилась на руки Незнакомца, когда Антони ушел во дворец? Какой же другой причиной можно объяснить тихий, Необычайно тихий звук непонятных слов, С которыми она торопливо обратилась к нему на Прощание? "Ты победил, сказала она, если только не обманул Меня ропот вод. Ты победил. Через час после восхода солнца мы встретимся". Смятение прекратилось, огни во дворце угасли, А незнакомец, которого я узнал теперь, Еще стоял на ступенях. Он дрожал от неизъяснимого волнения. Глаза его искали гондолу. Я предложил ему свою. Он вежливо принял предложение. Доставши весло у шлюза, мы отправились к его Квартире. Он быстро овладел собою и вспоминал о Нашем прежнем мимолетном знакомстве в очень Сердечных выражениях. Есть вещи, относительно которых я люблю быть точным. К числу их принадлежит личность незнакомца, Буду называть его этим именем. Ростом он был скорее ниже, чем выше среднего, Хотя в минуты страстного волнения тело его как будто Вырастало и не подходило под мое определение. Легкий, почти хрупкий облик его обещал скорее отвагу И волю, какие он проявил у Моста Вздохов, Чем геркулесовскую силу, образчики которой, Однако, он, как известно было, Не раз проявлял без всякого усилия в более опасных Случаях. Божественный рот и подбородок, удивительные, Дикие, большие влажные глаза, оттенок которых Менялся от чистого карего до блестящего черного Цвета, густые вьющиеся черные волосы, Из-под которых сверкал ослепительно белый лоб Необычайной ширины. Такова его наружность. Такого классически правильного лица я не видывал Разве только на изваяниях императора Коммода. Тем не менее, наружность его была из тех, какие Каждому случалось встречать хоть раз в жизни и затем Уже не видеть более. Она не отличалась каким-либо особенным, Преобладающим, бьющим в глаза выражением, Которое врезается в память. Увидев это лицо, вы тотчас забывали о нем, Но и забыв, не могли отделаться от смутного, Неотвязного желания восстановить его в своей памяти. Нельзя сказать, чтобы игра страстей не отражалась в Каждую данную минуту в зеркале этого лица, Но, подобно зеркалу, оно не сохраняло никаких следов Исчезнувшей страсти. Расставаясь со мной в эту ночь, он просил меня, По-видимому, очень настойчиво зайти к нему завтра Утром пораньше. Исполняя эту просьбу, Я вскоре после восхода солнца уже стоял перед его Палаццо, одним из тех угрюмых, Но сказочных и пышных зданий, которые возвышаются Над водами Большого канала по соседству с Риальто. Меня провели по широкой витой мозаичной лестнице в Приемную. Изумительная роскошь, которая ослепила и Ошеломила меня. Я знал, что мой знакомый богат. О его состоянии ходили слухи, которые я считал Смешным преувеличением. Но глядя на его палаццо, я не мог поверить, Чтобы у какого-либо из подданных в Европе нашлось Достаточно средств на царское великолепие, Которое сияло и блистало кругом. Хотя солнце уже взошло, но комната была ярко Освещена. По этому обстоятельству, Равно как и по утомленному виду моего друга, Я заключил, что в эту ночь он не ложился. В архитектуре и обстановке комнаты заметно было Стремление ослепить и поразить. Владелец, очевидно, не заботился о вкусе в Художественном смысле слова, ни о сохранении Национального стиля. Взоры переходили с предмета на Предмет, не задерживаясь ни на чем ни на гротеск Греческих живописцев Ни на скульптурах лучших Итальянских времен, ни на тяжелых изваяниях Запустевшего Египта. Роскошные завесы слегка дрожали от звуков тихой Невидимой музыки. Голова кружилась от смеси Разнообразных благоуханий, поднимавшихся из странных Витых курильниц вместе с мерцающими трепетными Языками изумрудного и лилового пламени. Лучи восходящего солнца озаряли эту сцену сквозь Окна, состоявшие из цельных малиновых стекол, Отражаясь бесчисленными струями от завес, Падавших с высоты карнизов, точно потоки Расплавленного серебра. Волны естественного света сливались искусственным и Ложились дрожащими полосами на пышный золотистый Ковер. Засмеялся хозяин, знаком приглашая меня садиться и Бросаясь на оттоманку. "Я вижу, прибавил он, заметив, что я смущен этим Странным приемом, я вижу, что вас поражает мое Помещение, мои статуи, мои картины, Моя прихотливость в архитектуре и обстановке. Вас опьяняет роскошь моя. Но простите, дорогой мой, тут он заговорил самым Сердечным голосом, простите мне этот безжалостный Смех. Ваше изумление было так непомерно. Кроме того, бывают вещи до того смешные, Что человек должен смеяться или умереть. Умереть смеясь вот славнейшая смерть. Сэр Томас Мор, прекрасный человек был сэр Томас Мор. Сэр Томас Мор, если помните, умер, Смеясь и в absurdities Ravisiusa Textora приведен длинный список лиц, Кончивших такой же славной смертью. Знаете, продолжал он задумчиво, В Спарте нынешняя Палеохори. В Спарте, на запад от цитадели, В груде едва видных развалин, есть камень вроде Подножия, на котором до сих пор можно разобрать Буквы Л, А, З, М. Без сомнения, это остаток слова Гелазма. Теперь известно, что в Спарте были тысячи храмов и Жертвенников самых разнообразных божеств. Как странно, что храм Смеха пережил все остальные. Однако в настоящую минуту, при этих словах движение Голос его странно изменились, я не имею права Забавляться на ваш счет. Европа не в силах произвести что-либо прекраснее Моего царственного кабинета. Остальные комнаты совсем не таковы. Те просто верх модного безвкусия. Это получше моды, не правда ли? Но стоит показать эту обстановку, чтобы она Произвела фурор, то есть среди тех, Кто может устроить такую же ценой всего своего Состояния. За единственным исключением вы Единственный человек, кроме меня и моего valet, Посвященный в тайны этого царского чертога с тех Самых пор, как он устроен". Я поклонялся в знак признательности, так как Подавляющее впечатление великолепия, Благоуханий, музыки и неожиданная странность приема И манер хозяина помешали мне выразить мое мнение в Виде какой-нибудь любезности. "Вот, продолжал он, вставая, опираясь на мою руку и Обводя меня вокруг комнаты. Вот картины от греков до Чимабуэ и от Чимабуэ до наших дней. Как видите, многие из них выбраны без справок с Мнениями эстетики. Вот несколько шедевров неведомых талантов, Вот неоконченные рисунки людей, Прославленных в свое время, чьи имена Проницательность академиков предоставила Безвестности и мне. Что вы скажете? прибавил он, внезапно обернувшись ко Мне. Что вы скажете об этой Мадонне?" "Это настоящий Гвидо, отвечал я со свойственным мне Энтузиазмом, так как давно уже обратил внимание на Чудную картину. Настоящий Гвидо! Как могли вы достать ее? Бесспорно, она то же в живописи, что Венера в Скульптуре". "А, сказал он задумчиво. Венера, прекрасная Венера, Венера Медицейская. Она в уменьшенном виде и с золотистыми волосами. Часть левой руки, здесь голос его понизился до того, Что стал едва внятным, и вся правая реставрированы, И в кокетливом движении правой руки квинтэссенция Жеманства. Аполлон тоже копия. В этом не может быть сомнения. Я, слепой глупец, не могу оценить хваленого Вдохновения Аполлона. Я предпочитаю, Что делать? Предпочитаю Антиноя. Кто это? Сократ, кажется, заметил, что скульптор находит свое Изваяние в глыбе мрамора. В таком случае Микельанджело только повторил чужие Слова, сказав: "Non ha l'ottimo Artista alone concetto che un marmo Solo in se non circoncriva". Нет у лучшего художника такого замысла, Которого бы не скрывал в себе сам мрамор. Замечено или следует заметить, что манеры истинного Джентльмена всегда отличаются от манер вульгарных Людей, хотя не сразу можно определить, в чем Заключается различие. Находя, что это замечание вполне прилагается к Внешности моего незнакомца, я почувствовал в это Достопамятное утро, что замечание еще более подходит К его моральному темпераменту и характеру. Я не могу определить духовную черту, Так резко отличавшую его от прочих людей, Иначе как назвав его привычкой к упорному и Сосредоточенному мышлению, сопровождавшему далее его Обыденные действия, вторгавшемуся в шутки его и Переплетавшемуся с порывами веселья, Как те змеи, что располагаются из глаз смеющихся Масок на карнизах Персеполиса." Я не мог не заметить, однако, в быстром разговоре Его, то шутливом, то торжественном, Какой-то внутренней дрожи, нервного волнения в речах И поступках, беспокойного возбуждения, Которое осталось для меня совершенно непонятным и по Временам тревожило меня. Нередко остановившись в середине фразы и, Очевидно, позабыв ее начало, он прислушивался с Глубоким вниманием, точно ожидал какого-нибудь Посетителя или внимал звукам, раздававшимся только в Его воображении. В одну из таких минут рассеянности или задумчивости Я развернул прекрасную трагедию поэта и ученого Полициана Орфео, первой национальной итальянской Трагедии, лежавшую подле меня на оттоманке, И попал на место, подчеркнутое карандашом. Это было заключение третьего акта, заключение, Хватающее за душу, которого ни один мужчина не Прочтет без волнения, ни одна женщина без вздоха. Вся страница была испятнана слезами, А на противоположном чистом листке я прочел Следующие английские стихи, написанные почерком, До того не похожим на своеобразный почерк моего Знакомого, что я с трудом мог признать его руку. "Ты была для меня всем, моя любовь, О чем томилась душа моя. Зеленый остров в море, любовь моя, Источник и алтарь, обвитый чудесными цветами и Плодами. И все цветы были мои. О, мечта слишком яркая! О, ослепляющая надежда, восставшая на мгновение, Чтоб исчезнуть! Голос будущего зовет: Вперед! Но к прошлому, мрачная бездна, Прикован дух мой неподвижный, безгласный, Подавленный ужасом. Увы, для меня угас свет жизни. Никогда, никогда, никогда, говорит величавое море Прибрежным пескам, не расцветет пораженное молнией Дерево, не воспарит раненый насмерть орел. Теперь дни мои превратились в бред, А мои ночные грезы там, где сверкают черные глаза Твои, где ступают ножки твои в воздушных плясках под Небом Италии. Увы! Будь проклят день, когда ты ушла от любви к Сановной старости и преступлению на недостойном Ложе, ушла от меня из-за нашей туманной земли, Где роняют слезы серебристые ивы". Что стихи были написаны по-английски я не знал, Что автор знаком с этим языком, меня ничуть не Удивило. Он был известен своими обширными Познаниями, которые всячески старался скрыть, Так что удивляться было нечему. Но меня поразила дата, отмеченная на листке. Стихи были написаны в Лондоне, потом дата Выскоблена, однако не так чисто, Чтобы нельзя было разобрать. Я говорю, что обстоятельство это поразило меня, Потому что я помнил ясно один наш прежний разговор. Именно на мой вопрос, встречался ли он в Лондоне С маркизой Ментони она провела в этом городе Несколько лет до замужества, мой друг ответил, Что ему никогда не случалось бывать в столице Великобритании. Замечу, кстати, что я не раз слышал, Хотя и не придавал веры такому невероятному Утверждению, будто человек, о котором я говорю, Не только по рождению, но и по воспитанию Англичанин. "Тут есть одна картина, сказал он, Не заметив, что я развернул трагедию. Тут есть одна картина, которой вы еще не видали". С этими словами он отдернул занавес, И я увидел портрет во весь рост маркизы Афродиты. Человеческое искусство не могло бы с большим Совершенством передать эту нечеловеческую красоту. Я увидел тот же воздушный образ, что стоял передо Мною в прошлую ночь на ступенях дворца дожей. Но в выражении лица, озаренного смехом, Сквозила непонятная странность, Чуть заметная скорбь, неразлучная с совершенством Прелести. Правая рука лежала на груди, Левая указывала вниз на какую-то необычайной формы Урну. Маленькая прекрасная нога чуть касалась земли, А в искрящейся атмосфере, оттенявшей ее красоту, Светилась едва заметная пара крыльев. Я взглянул на моего друга, и выразительные слова Чепмена в Basie de Ambois задрожали На моих губах: "Вот он стоит подобно римской статуе И будет стоять, пока смерть не превратит его в Мрамор". "Вот что, сказал он, наконец обернувшись к столу из Массивного серебра, украшенного финифтью, На котором стояли фантастические чарки и две большие Этрусские вазы такой же странной формы, Как изображенные на картине, и наполненные, Как мне показалось, йоганисбергером. Вот что, сказал он отрывисто. Давайте-ка выпьем. Еще рано, но что за нужда? Выпьем. Действительно, еще рано, продолжал он задумчивым Голосом, когда херувим с тяжелым золотым молотом Прозвонил час после восхода солнца. Действительно, еще рано, но что за беда? Выпьем, совершим возлияние солнцу, Которое эти пышные лампады и светильники так Ревностно стараются затмить". И, чокаясь со мной, он выпил один за другим Несколько бокалов. "Грезить, продолжал он, возвращаясь к своей обычной Манере разговаривать. Грезить всегда было моим Единственным занятием. Вот я и устроил для себя царство грез. Мог ли я устроить лучшее в сердце Венеции? Вы видите вокруг себя сбор всевозможных Архитектурных украшений. Чистота ионийского стиля оскорбляется допотопными Фигурами, и египетские сфинксы лежат на золотых Коврах. Но эффект слишком тяжел лишь для робкого духа. Особенности места, тем более времени пугало, Которое отвращает человечество от созерцания Великолепного. Для меня же нет убранства лучше, Как пламя этих причудливых курильниц. Душа моя трепещет в огне, и безумие убранства Подготовляет меня к диким видениям в стране Настоящих грез, куда, куда я отхожу теперь". Он остановился, опустил голову на грудь и, По-видимому, прислушивался к неслышному для меня Звуку. Потом выпрямился, взглянул вверх и произнес Слова епископа Чичестерского: "Подожди меня Там, я встречусь с тобой в этой мрачной долине". Затем, побежденный силой вина, Упал на оттоманку. Быстрые шаги послышались на лестнице, и кто-то Сильно постучал в дверь. Я поспешил предупредить тревогу, Когда паж Ментони ворвался в комнату и произнес, Задыхаясь от волнения: "Госпожа моя, Госпожа моя отравилась, отравилась! О, прекрасная, о, прекрасная Афродита!" Пораженный, я кинулся к оттоманке, чтобы разбудить Спящего, но члены его оцепенели, Губы посинели, огонь лучезарных глаз был потушен Смертью. Я отшатнулся к столу, рука моя упала на треснувший И почерневший кубок, и ужасная истина разом Уяснилась моему сознанию.