День четвертый, Чт. 1

День четвертый. Кончен третий день Декамерона и начинается Четвертый, в котором под председательством Филострата рассуждают о тех, чья любовь имела Несчастный исход. Дражайшие дамы, как по наслышанному мною изречения Мудрых людей, так и потому, что я часто видел И о чем читал, я полагал, что бурный и Пожирающий вихрь зависти должен поражать лишь Высокие башни и более выдающиеся вершины деревьев. Но я вижу себя обманутым в моем мнении, Ибо, избегая и всегда стремясь избегать дикий напор Этого бешеного духа, я постоянно старался идти не то Что полями, но и глубокими долинами. Это должно представиться ясным всякому, Кто обратит внимание на настоящие новеллы, Написанные мною не только народным флорентийским Языком, в прозе и без заглавия, Но и насколько возможно скромным и простым стилем. Несмотря на все это, тот вечер не переставал Жестоко потрясать меня, почти вырывать с корнем, А зависть терзать меня своими уколами. Потому я очень ясно понимаю, что говорят мудрецы, Что из всего ныне существующего одна лишь Посредственность не знает зависти. Нашли же разумные мои дамы, люди, Которые, читая эти новеллы, говорили, Что вы мне слишком нравитесь и неприлично мне Находить столь удовольствие в том, чтобы угождать Вам и утешать вас. А другие сказали еще худшее за то, Что я так вас восхваляю. Иные, показывая, что они хотят говорить более Обдуманно, выразились, что в мои лета уже неприлично Увлекаться такими вещами, то есть беседовать о Женщинах или стараться угодить им. Многие, обнаруживая большую заботливость о моей Славе, говорят, что я поступил бы умнее, Если б оставался с музами на Парнасе, А не присосеживался к вам с этой болтовней. Есть еще и такие, которые, выражаясь более Презрительно, чем разумно, сказали, Что я поступил бы рассудительно, если б подумал о Том, откуда мне достать на хлеб, Чем, увлекаясь такими глупостями, питаться ветром. А некоторые иные тщатся в ущерб моему труду Доказать, что рассказанное мною было не так, Как я сообщаю его вам. Такие-то и толикие бури, такие-то жестокие острые Зубы обуревают, утруждают и, наконец, Задевают меня за живое, пока я подвизаюсь во Служении, важно делать это без промедления. Ибо если теперь уже, когда я еще не дошел До трети моего труда, тех людей много и они Много берут на себя, я предполагаю, Что прежде чем я доберусь до конца, Они могут настолько умножиться, что, не получив Наперед никакого отпора, с небольшим трудом Низвергнут меня. И как бы ни были велики ваши силы, Они не в состоянии будут противостать тому. Но прежде чем мне ответить кое-кому, Я хочу рассказать в мою защиту не целую новеллу, Дабы не показалось, что я желаю примешать мои Новеллы к рассказам столь почтенного общества, Какое я вам представил, а отрывок новеллы, Дабы ее недостаток сам по себе доказал, Что она не из тех. И обратясь к моим противникам, скажу: В нашем городе давно таки тому назад жил гражданин По имени Филиппо Бальдуччи, очень невысокого Происхождения, но богатый, хорошо воспитанный и Опытный в делах, какие требовались в его положении. У него была жена, которую он очень любил, Как и она его. Ведя спокойную жизнь, Они ни о чем так не заботились, Как угодить всецело друг другу. Случилось, как случается со всеми, Что добрая женщина покинула этот свет и не оставила Филиппо ничего, кроме одного рожденного от него Сына, которому было, быть может, год-два. По смерти своей жены Филиппо остался столь Неутешным, как остался бы всякий другой, Потеряв, что любил. Очутившись одиноким, лишенным общества, Которое было ему всего милее, он не захотел Пребывать более в мире, а решился отдаться служению Богу и так же поступить и со своим сыном. Вследствие этого, раздав все свое имущество во имя Божье, он тотчас же ушел на гору Азинайо, Поместился здесь в одной келийке со своим сыном и, Живя с ним от милостыни в молитвах, Особенно остерегался говорить в его присутствии о Каком бы то ни было мирском деле, Не показывать ему что-либо подобное, дабы это не Отвлекало его от такого служения. Напротив, он всегда беседовал с ним о славе вечной Жизни, о Боге и святых, ничего иному не обучая Его, как только молитвам. В такой жизни он продержал его много лет, Никогда не выпуская его из кельи и никого не Давая ему видеть, кроме себя. У того достойного человека было обыкновение Приезжать иногда во Флоренцию, откуда, Получив согласие со своими нуждами, Необходимую для них помощь друзей Божьих, Он возвращался в свою келью. Случилось, что когда юноше было уже восемнадцать лет И Филиппо состарился, тот спросил его однажды, Куда он отправляется. Филиппо сказал ему, на это парень заметил: "Батюшка, вы уже стары и плохо выносите усталость. Почему не поведете вы меня когда-нибудь во Флоренцию И не познакомите с преданными друзьями Бога и вашими Для того, чтобы я, как человек юный и могущий Лучше, чем вы, работать, мог впоследствии ходить по Нашим надобностям во Флоренцию, когда вам угодно, А вы будете оставаться дома?" Почтенный человек, рассчитав, что сын его уже Взрослый, так привычен к служению Богу, Что мирские дела едва ли могут привлечь его, Сказал сам себе: "Ведь он ладно говорит". Вследствие этого, когда ему пришлось идти туда, Он повел его с собою. Здесь, когда юноша увидел дворцы, Дома, церкви и все другое, чем полон город и Чего он, насколько хватало памяти, никогда не видел, Он стал сильно дивиться и о многом спрашивать отца, Что это такое и как зовется. Отец сказывал ему о том. Он, выслушав, был доволен и спрашивал о другом. Пока таким образом сын спрашивал, а отец отвечал, Случилось им встретить толпу красивых и разодетых Женщин, возвращавшихся со свадьбы. Как увидел их парень, так и спросил отца: "Что это такое?" На это отец сказал: "Сын мой, опусти долу глаза, Не гляди на них, ибо это вещь худая". Тогда сын спросил: "А как их звать?" Отец, дабы не возбудить в чувственных вожделениях Юноши какой-нибудь плотской склонности и желания, Не захотел назвать их настоящим именем, То есть женщинами, а сказал: "Их звать гусынями". И вот что дивно послушать. Сын, никогда дотоле не видевший ни одной женщины, Не заботясь ни о дворцах, ни об оке или Лошади и осле, либо о деньгах и другом, Что видел, тотчас сказал: "Отец мой, Прошу вас устроить так, чтобы нам получить одну из Этих гусынь". "Ахти, сын мой, говорит отец, замолчи. Это вещи худые". "А разве худые вещи таковы с виду?" Спросил юноша. "Да", ответил отец. Тогда он сказал: "Не знаю, что вы такое говорите И почему эти вещи худые, что до меня, Мне кажется, я ничего еще не видел столь красивого И приятного, как они. Они красивее, чем намалеванные ангелы, которых вы Мне несколько раз показывали. Пожалуйста, коли вы любите меня, дайте, Поведем с собой туда, наверх, одну из этих гусынь. Я стану ее кормить". Отец сказал: "Я этого не желаю. Ты не знаешь, чем их и кормить". И он тут же почувствовал, что природа сильнее его Разума, раскаялся, что повел его во Флоренцию. Но довольно до сих пор рассказанного из этой Новеллы, и мне желательно обратиться к тем, Для кого я ее рассказал. Итак, некоторые из моих хулителей говорят, Что я дурно делаю, о юные дамы, Слишком стараясь понравиться вам и что вы слишком Нравитесь мне. В этом я открыто сознаюсь, то есть, Что вы мне нравитесь, а я стараюсь понравиться вам. Я спрашиваю их, соображая, что они не только познали Любовные поцелуи и утеху объятий и наслаждение Брачных соединений, которые вы нередко им Доставляете, прелестные дамы, но и хотя бы и то Одно, что они видели и постоянно видят изящные нравы И привлекательную красоту, и прелестную Миловидность, и сверх всего вашу женственную Скромность. Спрашиваю, чему тут удивляться, Когда человек, вскормленный, воспитанный, Выросший на дикой и уединенной горе, В стенах небольшой кельи, без всякого другого Общества, кроме отца, лишь только вы показались ему, Одних вас вожделел, одних пожелал, К одним возымел склонность. Станут ли они упрекать меня, глумиться надо мною, Поносить меня за то, что я, тело которого небо Устроило всецело расположенным любить вас, Чья душа с юности направлена к вам, Познав силу ваших взоров, нежность медоточивых речей И горячее пламя сострадательных вздохов, Увлекаюсь вами или стараюсь вам нравиться, Особенно если сообразить, что вы одни паче всего Другого понравились молодому отшельнику, Юноше без всякого понятия, скорее дикому зверю. Поистине, лишь тот, кто не любит вас и не Желает быть вами любимым, лишь человек, Не чувствующий не знающий удовольствия силы Природной склонности, так порицает меня, И мне до него мало дела. Те, что издеваются над моими годами, Показывают, что не знают, почему у порея головка Бывает уже белая, когда стебель остается еще Зеленым. Таким людям я, оставив в стороне шутки, Отвечу, что я никогда не вменю себе в стыд До конца жизни стараться угодить тем, Угождать которым считали за честь и удовольствие Гвидо Кавальканти и Данте Алигьери, Уже старый, и мессер Чинно из Пистойи, Уже дряхлый. И если бы не та причина, что пришлось бы Оставить принятый мною способ изложения, Я привел бы исторические свидетельства и показал бы, Что они полны древних и доблестных мужей, Ревностно тщившихся уже в зрелые годы угождать Женщинам. Коли они того не знают, пусть пойдут и Поучатся. Что мне следовало бы пребывать с музами на Парнасе, Это я утверждаю, совет хороший. Но ни мы не можем постоянно быть с музами, Ни они с нами. И если случится кому с Ними расстаться, то находить удовольствие в том, Что на них похоже, не заслуживает порицания. Музы женщины, и хотя женщины и не стоят того, Чего стоят музы, тем не менее, на первый взгляд Они похожи на них, так что если в чем Другом они не нравились бы мне, должны были бы Понравиться этим. Не говоря уже о том, что женщины были мне Поводом сочинить тысячу стихов, тогда как музы Никогда не дали мне повода и для одного. Правда, они хорошо помогали мне, показав, Как сочинить эту тысячу. И, может быть, и для написания этих рассказов, хотя И скромнейших, они несколько раз являлись, Чтобы побыть со мною, может быть, в угоду и Честь того сходства, какое с ними имеют женщины Почему, сочиняя эти рассказы, я не удаляюсь ни от Парнаса, ни от Муз, как, может быть, Думают многие? Но что сказать о тех столь соболезнующих о моей Славе, которые советуют мне озаботиться снисканием Хлеба? Право, не знаю. Полагаю, только сообразив, какой был бы их ответ, Если бы по нужде я попросил у них хлеба. Что они сказали бы? Пойди поищи, не найдешь ли его в баснях. А между тем поэты находили его в своих баснях Более, чем иные богачи в своих сокровищах. Многие из них, занимаясь своими баснями, Прославили свой век, тогда как, наоборот, Многие, искавшие хлеба более, чем им было надобно, Горестно погибли. Но к чему говорить более? Пусть эти люди прогонят меня, когда я попрошу у Них хлеба. Только, слава богу, пока у меня нет В том нужды. А если бы нужда и наступила, Я умею, по учению апостола, выносить и изобилие, И нужду. Потому никогда да не печется обо мне Более меня самого. Те же, которые говорят, что все рассказанное не так Было, доставили бы мне большее удовольствие, Представив подлинные рассказы. И если бы они разногласили с тем, Что я пишу, я признал бы их упрек справедливым И постарался бы исправиться. Но пока ничто не предъявляется, Кроме слов, я оставляю их при их мнении и Буду следовать своему, говоря о них, Что они говорят обо мне. Полагая, что на этот раз я ответил довольно, Я заявляю, что, вооружившись помощью Бога и вашей, Милейшие дамы, на которых я возлагаю надежды, И еще хорошим терпением, я пойду с ним вперед, Обратив тыл к ветру. И пусть себе дует, ибо я не вижу, Что другое может со мной произойти, как не то, Что бывает с мелкой пылью при сильном ветре, Который либо не поднимает ее с земли, либо, Подняв, несет в высоту, часто над головами людей, Над венцами королей и императоров, А иногда и оставляет на высоких дворцах и Возвышенных башнях. Если она упадет с них, То ниже того места, с которого была поднята, Упасть не может. И если когда-либо я был расположен изо всех моих Сил угодить вам в чем-нибудь, теперь я расположен к Тому более, чем когда-либо, ибо знаю, Что никто не может иметь основание сказать иное, Как только то, что как другие, Так и я, любящий вас, поступаем согласно с природой. А чтобы противиться ее законам, на это надо слишком Много сил, и часто они действуют не только напрасно, Но и к величайшему вреду силящегося. Таких сил, сознаюсь, у меня нет, И я не желаю обладать ими для этой цели. Да если бы они и были у меня, я Скорее судил бы ими других, чем употребил бы для Себя. Потому да умолкнут хулители, и если не в состоянии Воспылать, пусть живут, замерзнув и оставаясь при Своих удовольствиях или, скорее, испорченных Вожделениях, пусть оставят меня в течение этой Короткой отмеренной нам жизни при моем. Но пора вернуться, ибо мы поблуждали довольно, Прекрасные дамы, вернуться к тому, от чего мы Отправились, и продолжать заведенный порядок. Уж солнце согнало с неба все звезды, А с влажной земли ночную тень, когда Филострато, Поднявшись, велел подняться и всему обществу. Отправившись в прекрасный сад, они принялись здесь Гулять, а с наступлением обеденной поры пообедали Там же, где ужинали прошлым вечером. Отдохнув, пока солнце стояло всего выше, И встав, они обычным порядком уселись у прелестного Фонтана, и Филострато приказал Фьянетте начать Рассказы. Не дожидаясь дальнейшего, Она игриво начала так: