Берта Бабина-Невская: Первая тюрьма

Утром, Лишь только мы успели выпить чай, В камеру вошел комендант с длинным списком в руках. Одну за другой он называл наши фамилии, К каждой добавляя: "С вещами". Вызвали нас из камеры только к вечеру. Во дворе стоял черный ворон. В те времена это был еще настоящий, Честный ворон. Не то что пятнадцать лет спустя, когда он скрывался Под псевдонимами "Мясо, молоко, Сухофрукты", был раскрашен в яркие цвета, А внутри представлял собой форменную душегубку. Нет, тогда, в 1922 году, это была черная машина, Напоминавшая собачий ящик с крохотным решетчатым Окошком на задней стенке и с длинными скамьями по Бокам. Внутри царила почти полная тьма. Но лишь только мы туда вскарабкались, Как раздались радостные восклицания. Там уже сидели мужчины, а также несколько женщин из Других камер. Встретились жены с мужьями, Сестры с братьями. Мы тоже увиделись с Борисом после трехнедельной Разлуки. Она нам показалась такой долгой. А ведь когда-то совместная наша жизнь тоже началась С разлуки. Борис просидел тогда полгода и поехал в ссылку, Так что сын родился без него. Но то было в царские времена. Теперь Мы еще пока меряли жизнь по другим масштабам, А грядущее Таилось во мгле. Машина въехала в ворота тюрьмы. Было уже совсем темно на дворе, когда всех нас Ввели в большое, почти пустое помещение и там Заперли. "Это вокзал", Объяснили опытные люди, среди которых преобладали Наследники Мартова, Юные меньшевики. Вокзалом называли нечто вроде сортировочной, Откуда уже разводили по корпусам. Все мы порядком устали, замерзли и проголодались, Но радость свидания с близкими заставляла об этом Забыть. Прошло часа полтора, прежде чем к нам вошел Комендант. "Товарищи!" Обратился он к нам. О, времена, Когда в тех местах к нам так обращались. "Вам придется некоторое время пробыть в карантине. Это будет недолго. Там вас осмотрит врач, и всех, кто здоров, Отправят в камеры. Это делается в ваших же интересах, чтобы не внести В тюрьму каких-то опасных заболеваний". "Не согласны, не согласны!" Закричали все хором. "Если нужен медицинский осмотр, у нас есть свой Врач. Позовите доктора Донского". Дмитрий Дмитриевич Донской, эсер с давних Дореволюционных лет, член ЦК, вскоре ставший Участником процесса правых эсеров, Уже давно сидел в тюрьме. Имя Донского не раз уважительно поминалось на Съездах врачей в Москве. В 1937 году, Когда Дмитрий Дмитриевич понял, Какая участь его ожидает, он покончил с собой. Так вот, в феврале 1922 года, сидя на вокзале Бутырок, Мы все в один голос требовали, чтобы нас без Промедления осмотрел Донской. "Я не могу решить это сам", сказал наконец Комендант. "Вызову начальника тюрьмы". Примерно через час к нам явился Попов. "Товарищи", сказал он, войдя к нам, "поймите, Ведь сейчас ночь. Доктор Донской уже спит. Ну что вам стоит подождать хотя бы до утра?" "Разбудите его!" Кричала молодежь. Они, врачи, к этому привычные. После довольно долгого препирательства соглашение Было достигнуто, и вскоре к нам привели Донского. Врачебный осмотр закончился быстро. "Все здоровы", Объявил доктор. Конвой нас вывел и повел куда-то, Уж не помню куда. Было, вероятно, около двух часов ночи. На дворе царила зимняя тьма. Нас всех привели в так называемый социалистический Корпус. После бурных приветствий нас повели в клуб пить чай. Там был накрыт стол, стояли громадные медные чайники С кипятком и маленькие с настоящей заваркой. А в это время в одном из коридоров тюрьмы За столиком важно заседал совет старост. Перед ними лежал длинный список новоприбывших, И они распределяли всех по камерам. Нам показали камеру, которая была преобразована в Клуб, то, что теперь зовется красным уголком. Там имелись шахматы, шашки, лежали свежие газеты и Журналы, даже "Социалистический вестник". В клубе можно было спокойно читать и заниматься, Что многие делали. Там же почти еженедельно устраивались разные Доклады. И происходили многочасовые дискуссии между Представителями различных группировок. Вспоминаю один такой жаркий диспут. Кто-то из правых эсеров доказывал, Что настоящий социализм в России, Несущий идеи правды, справедливости и свободы, Если и будет когда-нибудь построен, то не раньше, Чем через двести лет. Оппонентом выступил Комков, Утверждавший, что век революции далеко не закончен. Революция должна все же еще произойти в ряде стран В результате как послевоенной депрессии, Так и событий в Советском Союзе, и социалистическая Система в Европе победит к середине двадцатого Столетия. Пройдет всего Полтора десятка лет, И оба участника той дискуссии падут жертвами Сталинского социализма. А разгул фашизма в ряде европейских стран приведет После кровавой испанской трагедии к ужасам Второй мировой войны. Но разве могли тогда вообразить нечто подобное Мы, Считавшие, будто разногласия между нами и ими, В конце концов, не помешают строительству нового Мира. И хотя всегда придется упрямо спорить, Мы вернемся, И строить придется вместе. А то, что сейчас с нами происходит, Это несерьезно. Это вроде театрального представления из времен Великой французской революции. Только, разумеется, без гильотины. Разве же не Маркс сказал, будто история повторяется Дважды: в первый раз как трагедия, Во второй как фарс. Никто из нас, в том числе и марксисты различных Оттенков, включая тех, кто пытался строить новое Государство по учителю, Не подозревал, Какая гигантская гильотина Ожидает нас всех вместе В сравнительно недалеком будущем. Пока же каждое утро на гулкой железной площадке Одной из сквозных лестниц Бутырской тюрьмы Происходила утренняя гимнастика, Как теперь ее называют, физзарядка, В которой принимали участие все желающие. Руководил этим молодой статный красавец Жорж Качаровский, прекрасный певец и музыкант. Он был еще и организатором самодеятельного оркестра На различных струнных инструментах. Он сумел также наладить и регулярные занятия пением, Составил отличный хор из мужских и женских голосов, Занимался и с солистами, Некоторые из которых очень неплохо пели и доставляли Нам большое удовольствие своими выступлениями. Качаровский был студентом, когда началась Первая Мировая война. Как человек с образованием, Он был произведен в офицеры, и в этом звании Его застала революция. Он был сразу захвачен ее волной и тут же Примкнул к самой в те дни популярной партии, Стал эсером. После раскола остался с теми, кто возглавлял ее ЦК, С правыми. В двадцать третьем году, отбывая трехлетний срок Заключения в Соловецком изоляторе, Качаровский стал жертвой разыгравшейся там трагедии. Вместе со своей женой Лидой Котовой, Ее братом Ваней, Наташей Бауман и еще тремя товарищами, Имен которых не помню, Он был убит конвоем с вышки за Неподчинение приказу закончить прогулку. Этот приказ представлял собой одно из звеньев Общей системы завинчивания, которая должна была Сменить период тюремного либерализма, Относительной свободы внутреннего распорядка. И заключенные решили объявить войну подобному Новшеству. Однако история эта получила широкую огласку среди Зарубежных социалистических партий, С которыми тогда еще все же стремились считаться. Было назначено расследование. Кое-кого сняли, Кое-кто из стрелочников получил наказание. После этого Соловецкий изолятор был ликвидирован. Заключенных перевезли в другие тюрьмы: Суздальскую, опять монастырь, и Верхнеуральскую. Замечу, между прочим, что лучше им там не стало. Те же колебания режима, протесты, Голодовки, Карцеры и даже избиения. Соловецкий же изолятор снова возродился при Сталине. Лишь в тысяча девятьсот тридцать девятом году он Окончил свое существование. Хочу добавить, что теперь, Спустя пятьдесят лет, наши внуки, Мои в том числе, Устраивают себе на Соловках Летний отдых По туристическим путевкам, То и без них, Они собираются группами и плывут по морю к этим Островам изгнания и смерти. Северный природа живописна и прекрасна неяркой своей Красотой. Цветут цветы, поют птицы, Ловится рыба. Поэзия белых ночей захватывает самых равнодушных. А могилы Сровнены с землей, И монастырские стены молчат. И мало кто вспоминает о человеческих страданиях, О муках разлуки, О кровавых драмах, Эхо которых, кажется, еще живет В этом хрустальном воздухе, В этих синих водах И зеленых лесах. А молодость бездумна и жизнерадостна. Блаженны Неведующие. Но я снова отвлеклась. Все это еще в далеком будущем. А тогда, В начале 1922 года, быт нашего социалистического Корпуса, Вполне приятное было всюду название, Отличался анекдотическим своеобразием. На третий день нашей тюремной жизни, Когда я сжималась от холода и сырости в камере, А Борис пытался наладить обогрев с помощью жулика, Подаренного товарищами, в дверь нашу постучали. Вошел красивый и стройный молодой человек в тюремной Робе и, светски расшаркавшись, Представился: "Князь такой-то". Мне, к сожалению, не запомнилась одна из самых Громких аристократических фамилий царской России, Которую он назвал. Помню, что я остолбенела от Неожиданности. "Не удивляйтесь, мадам, и не думайте, Что я вас мистифицирую", сказал гость, Слегка грассируя. "Я пришел спросить, не нуждаетесь ли вы в чем-либо, И вообще не могу ли я чем-нибудь быть вам Полезен". В дальнейшем выяснилось, что это бывший офицер Лейб-гвардии Его Величества, что таких, Как он, здесь немало. Сидят они в качестве белогвардейцев и пользуются Правом свободного хождения между корпусами и всякими Тюремными службами, в чем нам, Социалистам, отказано. Потому они и выполняют всякие поручения нашей Хозяйственной комиссии, а иногда также обслуживают Камеры. За это их подкармливают из нашего несколько Улучшенного тюремного довольствия. Я призналась, что сильно мерзну в камере. "О, этому так легко помочь", Улыбнулся бывший лейб-гвардеец. "К вечеру у вас будет стоять отличная маленькая Печурка". "Но как же это?" Удивилась я. "Очень просто. Я вам ее сложу из кирпича. Да, да. Мы теперь многому научились, что поделаешь". "Merci, monsignor, пробормотала я, Не знаю, что сказать". "О, что вы! Я сочту за честь для себя помочь такой молодой Даме". Все время нашего пребывания в Бутырской тюрьме князь Неусыпно о нас заботился, помогая, Чем только мог. Между нами установились вполне добрые отношения. Мы даже иногда беседовали о французской поэзии, Которую этот отпрыск старого русского дворянства Очень хорошо знал. В Бутырках оказалось много старых знакомых, Из которых некоторые, либо члены ЦК, Либо особенно активные в отстаивании своих взглядов, Сидели уже не первый год. К таким, в частности, принадлежал правый эсер Аркадий Иванович Альтовский, Ныне так робкий и робкий, как агнец, Старичок лет под девяносто. Старый партиец-подпольщик, участник революции 1905 Года, он прошел царскую эмиграцию, С отличием окончил электротехнический институт в Гренобле и, вернувшись в семнадцатом году в Россию, С девятнадцатого года то и дело посиживал. В дальнейшем, пережив около двух десятилетий Сталинских лагерей, он много лет работал старшим Инженером электростанции в Ухте, Где отбывал заключение, затем был реабилитирован и Теперь живет в Москве на пенсии. Я его тогда не знала, но мне хотелось проведать Его жену Нину Аверкиеву, с которой мы вместе сидели На Лубянке и приехали в Бутырскую тюрьму. Войдя к ним в камеру, Я застыла от изумления. На стене Над койкой Висел ковер, И небольшой коврик лежал также на полу перед Кроватью. Постель была застлана домашним одеялом, И на ней разбросано было несколько подушек в цветных Наволочках. Все это вместе создавало непередаваемый яркий Колорит для глаза, утомленного серым тюремным Однообразием Аркадий Иванович, в то время красивый молодой брюнет В красной рубашке, очень шедшей к его смуглому лицу С небольшой черной бородкой, сидел на кровати, Наигрывая что-то на гитаре, и даже не поднялся мне Навстречу. Но больше всего меня поразила Нина, Которая полулежала на подушках в домашнем цветном Халатике. Обычно некрасивая, Хмурая, с серым личиком, с двумя косами, Как-то уныло висящими вдоль спины, Она за одну ночь Неузнаваемо похорошела и расцвела. Скромнее проще выглядела камера наших старых друзей Александра Павловича Гельфгота и его жены Елены Марьяновны Тумповской. У них было довольно тепло, лежало много книг, Имелось кое-что из домашних вещей. Был даже, если не ошибаюсь, собственный чайник, Который тут же вскипятили с помощью жулика. С Еленой Марьяновной нас много лет связывала общая Судьба, Партия, Затем годы невольных скитаний и горестей, Пережитых на юге во время деникинщины: Ростов, Краснодар. Наши старшие сыновья были ровесниками, Дружили между собой. В качестве жены Гельфгота и его верной помощницы Елена Марьяновна немало поседела и в наше время. И вот теперь мы с ней встретились в Бутырках. Сам Александр Павлович, Ярко-рыжий, Со своей мефистофельской бородкой, Неизменной шуточкой на устах, Словно забыл наши с ним долгие резкие споры во Время моего отхода. Теперь это стало уже пройденным этапом, И возвращаться к нему не имело смысла. А пережито вместе было очень много и плохого, И хорошего. Того, что нам еще предстояло, Мы, к своему счастью, не знали. Нас связывала старая теплая личная дружба. Мужчины сели играть в шахматы, А мы с Еленой Марьяновной потихоньку вспоминали Оставленных на воле детей. Дети революционеров всех направлений, В этом мы обе сходились, Самые несчастные дети. И все же мы тогда не могли даже предположить, Какой мерой отмерится им Из чаши нашей судьбы.