Глава XLII. Мачеха

Глава сорок вторая: мачеха. Несмотря на то, что папа хотел приехать с женой В Москву только после Нового года, он приехал в Октябре, осенью, в то время, когда была еще отличная Езда с собаками. Папа говорил, что он изменил свое намерение, Потому что дело его в Сенате должно было слушаться. Но Мими рассказывала, что Авдотья Васильевна в Деревне так скучала, так часто говорила про Москву и Так притворялась нездоровую, что папа решился Исполнить ее желание. "Потому что она никогда не любила его, А только всем уши прожужжала своею любовью, Желая выйти замуж за богатого человека", Прибавляла Мими, задумчиво вздыхая, Как бы говоря: "Не то бы сделали для него Некоторые люди, если бы он сумел оценить их". Некоторые люди были несправедливы к Авдотье Васильевне. Ее любовь к папа, страстная, преданная любовь, Самоотверженная, была видна в каждом слове, Взгляде и движении. Но такая любовь не мешала ей нисколько вместе с Желанием не расставаться с обожаемым мужем желать Необыкновенного чепчика от мадам Аннет, Шляпы с необыкновенным голубым страусовым пером и Синего венецианского бархата, платья, Которое бы искусно обнажало стройную белую грудь и Руки, до сих пор еще никому не показанные, Кроме мужа и горничных. Катенька, разумеется, была на стороне матери. Между женами и мачехой установились сразу, Со дня ее приезда, какие-то странные шуточные Отношения. Как только она вышла из кареты, Володя, сделав Серьезное лицо и мутные глаза, расшаркиваясь и Раскачиваясь, подошел к ее руке и сказал, Как будто представляя кого-то: "Имею честь поздравить с приездом милую мамашу и Целовать ее ручку". "А, Милый сынок", сказала Авдотья Васильевна, Улыбаясь своей красивой, однообразной улыбкой. "И второго сынка не забудьте", Сказал я, подходя тоже к ее руке и стараясь Невольно перенять выражение лица и голоса Володи. Ежели бы мы и мачеха были уверены во взаимной Привязанности, это выражение могло бы означать Пренебрежение к изъявлению признаков любви. Ежели бы мы уже были дурно расположены друг к Другу, оно могло бы означать иронию или презрение к Притворству, или желание скрыть от присутствующего Отца наши настоящие отношения и еще много других Чувств и мыслей. Но в настоящем случае выражение это, Которое очень пришлось к духу Авдотьи Васильевны, Ровно ничего не значило и только скрывало отсутствие Всяких отношений. Я впоследствии часто замечал и в других семействах, Когда члены их предчувствуют, что настоящие Отношения будут не совсем хороши, Такого рода шуточные, подставные отношения. И эти-то отношения невольно установились между нами И Авдотьей Васильевной. Мы почти никогда не выходили из них. Мы всегда были приторно учтивы с ней, Говорили по-французски, расшаркивались и называли ее Chère maman, дорогой мамашей, на что она всегда Отвечала шуточками в том же роде и красивой Однообразной улыбкой. Одна плаксивая Любочка с ее гусиными ногами и Нехитрыми разговорами полюбила мачеху и весьма Наивно и иногда неловко старалась сблизить ее со Всем нашим семейством. Зато и единственное лицо во всем мире, Которому, кроме ее страстной любви к папа, Авдотья Васильевна имела хоть каплю привязанности, Была Любочка. Авдотья Васильевна оказывала ей даже какое-то Восторженное удивление и робкое уважение, Очень удивлявшие меня. Авдотья Васильевна в первое время часто любила, Называя себя мачехой, намекать на то, Как всегда дети домашние дурно и несправедливо Смотрят на мачеху, и вследствие этого, Как тяжело бывает ее положение. Но, предвидя всю неприятность этого положения, Она ничего не сделала, чтобы избежать его. Приласкать того, подарить этого, Не быть ворчливой, что бы ей было очень легко, Потому что она была от природы невзыскательна и Очень добра. И не только она не сделала этого, Но, напротив, предвидя всю неприятность своего Положения, она без нападения приготовилась к защите. И предполагая, что все домашние хотят всеми Средствами делать ей неприятности и оскорбления, Она во всем видела умысел и полагала самым достойным Для себя терпеть молча и, разумеется, Своим бездействием, не снискивая любви, Снискала нерасположение. Притом в ней было такое отсутствие той высшей Степени развитой в нашем доме способности понимания, О которой я уже говорил, и привычки ее были Так противоположны тем, которые укоренились в нашем Доме, что уже это одно дурно располагало в ее Пользу. В нашем аккуратном, опрятном доме она вечно жила, Как будто только сейчас приехала. Вставала и ложилась то поздно, то рано, То выходила, то не выходила к обеду, то ужинала, То не ужинала. Ходила почти всегда, Когда не было гостей, полуодетая и не стыдилась нам И даже слугам показываться в белой юбке и накинутой Шали с голыми руками. Сначала эта простота нравилась мне, но потом очень Скоро именно вследствие этой простоты я потерял Последнее уважение, которое имел к ней. Еще страннее было для нас то, что в ней Было при гостях и без гостей две совершенно Различные женщины. Одна при гостях молодая, здоровая и холодная Красавица, пышно одетая, не глупая, Не умная, но веселая. Другая без гостей была уже немолодая, Изнуренная, тоскующая женщина, неряшливая и Скучающая, хотя и любящая. Часто глядя на нее, когда она, улыбающаяся, Румяная от зимнего холода, счастливая сознанием Своей красоты, возвращалась с визитов и, Сняв шляпу, подходила осмотреться в зеркало или, Шумя пышным бальным открытым платьем, Стыдясь и вместе гордясь перед слугами, Проходила в карету или дома Когда у нас бывали Маленькие вечера, в закрытом шелковом платье и Каких-то тонких кружевах около нежной шеи сияла на Все стороны однообразной, но красивой улыбкой. Я думал, глядя на нее, что бы сказали те, Которые восхищались ей, ежели б видели ее такою, Как я видел ее, когда она по вечерам оставалась Дома после двенадцати часов, дожидаясь мужа из Клуба, в каком-нибудь капоте, с нечесанными Волосами, как тень ходила по слабо освещенным Комнатам. То она подходила к фортепиано и играла на них, Морщась от напряжения, единственный вальс, Который знала, то брала книгу романа и, Прочтя несколько строк из середины, бросала его, То, чтоб не будить людей, сама подходила к буфету, Доставала оттуда огурец и холодную телятину и Съедала ее, стоя у окошка буфета, То снова усталая, тоскующая, без цели шлялась из Комнаты в комнату. Но более всего разъединяло нас с ней отсутствие Понимания, выражавшееся преимущественно в Свойственной ей манере снисходительного внимания, Когда с ней говорили о вещах, для нее непонятных. Она была не виновата в том, что сделала Бессознательную привычку слегка улыбаться одними Губами и наклонять голову, когда ей рассказывали Вещи, для нее мало занимательные, А кроме ее самой и мужа ничто ее не Занимало. Но эта улыбка и наклонение головы, Часто повторенные, были невыносимо отталкивающие. Ее веселость, как будто подсмеивающаяся над собой, Над вами, над всем светом, была тоже неловкая, Никому не сообщавшаяся. Ее чувствительность слишком приторная, А главное, она не стыдилась беспрестанно говорить Всякому о своей любви к папа. Хотя она нисколько не лгала, говоря про то, Что вся жизнь ее заключается в любви к мужу, И хотя она доказывала это всей своей жизнью, Но по нашему пониманию такое беззастенчивое, Беспрестанное тверждение про свою любовь было Отвратительно, и мы стыдились за нее, Когда она говорила это при посторонних еще более, Чем когда она делала ошибки во французском языке. Она любила своего мужа более всего на свете, И муж любил ее, особенно первое время и когда Он видел, что она ему одному нравилась. Единственная цель ее жизни была приобретение любви Своего мужа. Но она делала, казалось, Нарочно все, что только могло быть ему неприятно, И все с целью доказать ему всю силу своей Любви и готовности самопожертвования. Она любила наряды. Отец любил видеть ее в свете красавицей, Возбуждавшей похвалы и удивление. Она жертвовала своей страстью к нарядам для отца и Больше и больше привыкала сидеть дома в серой блузе. Папа, считавший всегда свободу и равенство Необходимым условием в семейных отношениях, Надеялся, что его любимица Любочка и добрая молодая Жена сойдутся искренно и дружески. Но Авдотья Васильевна жертвовала собой и считала Необходимым оказывать настоящей хозяйке дома, Как она называла Любочку, неприличное уважение, Больно оскорблявшее папа. Он играл много в эту зиму, под конец много Проигрывал и, как всегда, не желая смешивать игру с Семейной жизнью, скрывал свои игорные дела от всех Домашних. Авдотья Васильевна жертвовала собой. Иногда больная, под конец зимы даже беременная, Считала своей обязанностью в своей серой блузе с Нечесаной головой, хоть в четыре или пять часов утра Раскачиваясь, идти навстречу папа, Когда он, иногда усталый, проигравшийся, Пристыженный после восьмого штрафа, Возвращался из клуба. Она спрашивала его рассеянно о том, был ли он Счастлив в игре, и со снисходительной Внимательностью, улыбаясь и покачивая головой, Слушала, что он говорил ей о том, Что он делал в клубе, и о том, что Он в сотый раз ее просит никогда не дожидаться Его. Но хотя проигрыш и выигрыш, От которого по его игре зависело все состояние папа, Нисколько не интересовали ее, она снова каждую ночь Первая встречала его, когда он возвращался из клуба. К этим встречам, впрочем, кроме своей страсти к Самопожертвованию, побуждала и ее еще затаенная Ревность, от которой она страдала в сильнейшей Степени. Никто в мире не мог бы ее убедить, Что папа возвращался поздно из клуба, А не от любовницы. Она старалась прочесть на лице папа его любовные Тайны и, не прочтя ничего, с некоторым наслаждением Горя вздыхала и предавалась созерцанию своего Несчастья. Вследствие этих и многих других беспрестанных жертв В обращении папа с его женою в последние месяцы Этой зимы, в которые он много проигрывал и оттого Был большею частью не в духе, стало уже заметно Перемежающееся чувство тихой ненависти, Того сдержанного отвращения к предмету Привязанности, которое выражается бессознательным Стремлением делать все возможные мелкие моральные Неприятности этому предмету.