Глава XLIII. Новые товарищи

Глава сорок третья. Новые товарищи. Зима прошла незаметно, и уже опять начинала таять. И в университете уже было прибито расписание Экзаменов, когда я вдруг вспомнил, что надо было Отвечать из восемнадцати предметов, которые я слушал И из которых я не слышал, не записывал и Не приготовил ни одного. Странно, как такой ясный вопрос, Как же держать экзамен, ни разу мне не представился? Но я был всю зиму эту в таком тумане, Происходившем от наслаждения тем, что я большой, Что я comme il faut, что когда мне приходило В голову, как же держать экзамен, Я сравнивал себя со своими товарищами и думал: Они же будут держать, а большая часть их еще Не comme il faut. Стало быть, и у меня еще лишнее перед ними Преимущество, и я должен выдержать. Я приходил на лекции только потому, что уж так Привык и что папа усыновлял меня из дома. Притом же знакомых у меня было много, и мне Было часто весело в университете. Я любил этот шум, говор, хохотню по аудиториям. Любил во время лекций, сидя на задней лавке при Равномерном звуке голоса профессора, Мечтать о чем-нибудь и наблюдать товарищей. Любил иногда с кем-нибудь сбегать к Матерну, Выпить водки и закусить и, зная, Что за это могут распечь после профессора, Робко скрипнув дверью, войти в аудиторию. Любил участвовать в проделке, когда курс на курс с Хохотом толпился в коридоре. Все это было очень весело. Когда уже все начали ходить аккуратнее на лекции, Профессор физики кончил свой курс и простился до Экзаменов. Студенты стали собирать тетрадки и Партиями готовиться. Я тоже подумал, что надо готовиться. Оперов, с которым мы продолжали кланяться, Но были в самых холодных отношениях, как я говорил Уже, предложил мне не только тетрадки, Но и пригласил готовиться по ним вместе с ним И другими студентами. Я поблагодарил его и Согласился, надеясь этой честью совершенно загладить Свою бывшую размолку с ним, но просил только, Чтоб непременно все собирались у меня всякий раз, Так как у меня квартира хорошая. Мне отвечали, что будут готовиться по переменкам то У того, то у другого и там, где ближе. В первый раз собрались у Зухина. Это была маленькая комната за перегородкой в большом Доме на Трубном бульваре. В первый назначенный день я опоздал и пришел, Когда уже читали. Маленькая комнатка была вся Закурена даже не вакштафом, а махоркой, Которую курил Зухин. На столе стоял штоф водки, рюмка, хлеб, Соль и кость баранины. Зухин, не вставая, пригласил меня выпить водки и Снял сюртук. "Вы, я думаю, к такому угощению не привыкли", Прибавил он. Все были в грязных ситцевых рубашках и нагрудниках. Стараясь не выказывать своего к ним презрения, Я снял сюртук и лег по-товарищески на диван. Зухин, изредка справляясь по тетрадкам, читал. Другие останавливали его, делая вопросы, А он объяснял сжато, умно и точно. Я стал вслушиваться и, не понимая многого, Потому что не знал предыдущего, сделал вопрос. "Э, батюшка, да вам нельзя слушать, коли вы этого Не знаете, сказал Зухин. Я вам дам тетрадки, вы пройдите это к завтраму, А то что ж вам объяснять?" Мне стало совестно за свое незнание и вместе с Тем, чувствуя всю справедливость замечания Зухина, Я перестал слушать и занялся наблюдениями над этими Новыми товарищами. По подразделению людей на comme il faut и не Comme il faut они принадлежали, Очевидно, ко второму разряду и вследствие этого Возбуждали во мне не только чувство презрения, Но и некоторой личной ненависти, которую я испытывал К ним за то, что, не быв comme il Faut, они как будто считали меня не только равным Себе, но даже добродушно покровительствовали меня. Это чувство возбуждали во мне их ноги и грязные Руки с обгрызенными ногтями, и один отпущенный на Пятом пальце длинный ноготь у Оперова, И розовые рубашки, и нагрудники, И ругательства, которые они ласкательно обращали Друг к другу, и грязная комната, И привычка Зухина беспрестанно немножко сморкаться, Прижав одну ноздрю пальцем, и в особенности их Манера говорить, употреблять и интонировать Некоторые слова. Например, они употребляли слова "глупец" вместо "дурак", "словно" вместо "точно", "великолепно" вместо "прекрасно", "движичи" и так Далее, что мне казалось книжно и отвратительно Непорядочно. Но еще более возбуждали во мне эту Comme il fautную ненависть интонации, Которые они делали на некоторые русские и в Особенности иностранные слова. Они говорили "МАшина" вместо "машина", "деятельность" вместо "деятельность", "НАрочно" вместо "нарочно", "в каминЕ" вместо "в Камине", "ШЕкспир" вместо "Шекспир" и так далее, И так далее. Несмотря, однако, На эту в то время для меня непреодолимо Отталкивающую внешность, я, предчувствуя что-то Хорошее в этих людях и завидуя тому веселому Товариществу, которое соединяло их, Испытывал к ним влечение желал сблизиться с ними, Как это ни было для меня трудно. Кроткого и честного Оперова я уже знал. Теперь же бойкий, необыкновенно умный Зухин, Который, видимо, первенствовал в этом кружке, Чрезвычайно нравился мне. Это был маленький и плотный брюнет с несколько Оплывшим и всегда глянцевитым, Но чрезвычайно умным, живым и независимым лицом. Это выражение особенно придавали ему невысокий, Но горбатый над глубокими черными глазами лоб, Щетинистые короткие волоса и частая черная борода, Казавшаяся всегда небритой. Он, казалось, не думал о себе, что всегда мне Особенно нравилось в людях, но видно было, Что никогда ум его не оставался без работы. У него было одно из тех выразительных лиц, Которые несколько часов после того, как вы их Увидите в первый раз, вдруг совершенно изменяются в Ваших глазах. Это случилось под конец вечера в моих Глазах с лицом Зухина. Вдруг на его лице показались новые морщины, Глаза ушли глубже, улыбка стала другая, И все лицо так изменилось, что я с трудом Бы узнал его. Когда окончили читать Зухин, Другие студенты и я, чтоб доказать свое желание быть Товарищами, выпили по рюмке водки, И в штофе почти ничего не осталось. Зухин спросил, у кого есть четвертак, Чтобы еще послать за водкой какую-то старую женщину, Которая прислуживала ему. Я предложил было своих денег, но Зухин, Как будто не слыхав меня, обратился к Оперову, И Оперов, достав бисерный кошелек, Дал ему требуемую монету. "Ты смотри, не запей", сказал Оперов, Который сам ничего не пил. "Не бооось," отвечал Зухин, высасывая мозг из Бараньей кости. Я помню, в это время я думал: "От этого-то он так умен, что ест много мозгу". "Не бооось," продолжал Зухин, слегка улыбаясь, А улыбка у него была такая, что вы невольно Замечали ее и были ему благодарны за эту улыбку. "Хоть и запью, так не беда. Уж теперь, брат, посмотрим, кто кого собьет: Он ли меня или я его. Уж готово, брат", добавил он, хвастливо щелкнув себя По лбу. "Вот Семенов! Не провалился бы, он что-то сильно закутил." Действительно, тот самый Семенов с седыми волосами, Который в первый экзамен меня так обрадовал тем, Что на вид был хуже меня и который, Выдержав вторым вступительный экзамен, Первый месяц студенчества аккуратно ходил на лекции, Закутил еще до репетиций и под конец курса уже Совсем не показывался в университете. "Где он?" спросил кто-то. "Уж и я его из виду потерял," продолжал Зухин. "В последний раз мы с ним вместе Лиссабон разбили. Великолепная штука вышла. Потом, говорят, какая-то история была. Вот голова! Что огня в этом человеке, что ума! Жаль, коли пропадет, а пропадет, Наверное. Не такой мальчик, чтоб с его порывами он Усидел в университете." Поговорив еще немного, все стали расходиться, Условившись и на следующие дни собираться у Зухина, Потому что его квартира была ближе ко всем прочим. Когда все вышли во двор, мне стало несколько Совестно, что все шли пешком, а я один ехал На дрожках, и я, стыдясь, предложил Оперову довезти Его. Зухин вышел вместе с нами и, Заняв у Оперова целковый, пошел на всю ночь куда-то В гости. Дорогой Оперов рассказал мне многое про Характер и образ жизни Зухина, и, Приехав домой, я долго не спал, думая об этих Новых узнанных мною людях. Я долго, не засыпая, колебался, с одной стороны, Между уважением к ним, к которому располагали меня Их знания, простота, честность и поэзия молодости и Удальства, с другой стороны, между отталкивающей Меня их непорядочной внешностью. Несмотря на все желания, мне было в то время Буквально невозможно сойтись с ними. Даже понимание было совершенно различно. Была бездна оттенков, составлявших для меня всю Прелесть и весь смысл жизни, совершенно непонятных Для них и наоборот. Но главною причиною невозможности сближения были мои Двадцатирублевое сукно на сюртуке, Дрожки и голландская рубашка. Эта причина была в особенности важна для меня. Мне казалось, что я невольно оскорбляю их признаками Своего благосостояния. Я чувствовал себя перед ними виноватым и то Смиряясь, то возмущаясь против своего незаслуженного Смирения и переходя к самонадеянности, Никак не мог войти с ними в ровные, искренние Отношения. Грубая же порочная сторона в характере Зухина до Такой степени заглушалась в то время для меня той Сильной поэзией удальства, которую я предчувствовал В нем, что она нисколько не неприятно действовала на Меня. Недели две почти каждый день я ходил по вечерам Заниматься к Зухину. Занимался я очень мало, потому что, как говорил уже, Отстал от товарищей и, не имея сил один заняться, Чтоб догнать их, только притворялся, что слушаю и Понимаю то, что они читают. Мне кажется, что и товарищи догадывались о моем Притворстве, и часто я замечал, что они пропускали Места, которые сами знали, и никогда не спрашивали Меня. С каждым днем я больше и больше извинял Непорядочность этого кружка, втягиваясь в их быт и Находя в нем много поэтического. Только одно честное слово, данное мною Дмитрию не Ездить никуда кутить с ними, удержало меня от Желания разделять их удовольствия. Раз я хотел похвастаться перед ними своими знаниями В литературе, в особенности французской, И завел разговор на эту тему. К удивлению моему, оказалось, что хотя они Выговаривали иностранные заглавия по-русски, Они читали гораздо больше меня, знали, Ценили английских и даже испанских писателей, Лесажа, про которых я тогда и не слыхивал. Пушкин и Жуковский были для них литература, А не так, как для меня, книжки в желтом Переплете, которые я читал и учил ребенком. Они презирали равно Дюма, Сю и Фераля и судили, В особенности Зухин, гораздо лучше и яснее о Литературе, чем я, в чем я не мог не Сознаться. В знании музыки я тоже не имел перед ними Никакого преимущества. Еще к большему удивлению моему, Оперов играл на Скрипке. Другой из занимавшихся с нами студентов Играл на виолончели и фортепиано, И оба играли в университетском оркестре, Порядочно знали музыку и ценили хорошую. Одним словом, все, чем я хотел похвастаться перед Ними, исключая выговора французского и немецкого Языков, они знали лучше меня и нисколько не Гордились этим. Мог бы я похвастаться в моем положении светскостью, Но ее я не имел, как Володя. Так что же такое было та высота, С которой я смотрел на них? Мое знакомство с князем Иваном Иванычем? Выговор французского языка? Дрожки? Голландская рубашка? Ногти? Да уж не вздор ли все это? Начинало мне глухо приходить иногда в голову под Влиянием чувства зависти к товариществу и Добродушному молодому веселью, которое я видел перед Собой. Они все были на ты. Простота их обращения доходила до грубости, Но и под этой грубой внешностью был постоянно виден Страх хоть чуть-чуть оскорбить друг друга. Подлец, свинья, употребляемые ими в ласкательном Смысле, только коробили меня и мне подавали повод к Внутреннему подсмеиванию. Но эти слова не оскорбляли их и не мешали Им быть между собой на самой искренней дружеской Ноге. В обращении между собой они были так осторожны И деликатны, как только бывают очень бедные и очень Молодые люди. Главное же, что-то широкое, Разгульное чудилось мне в этом характере Зухина и Его похождениях в Лиссабоне. Я предчувствовал, что эти кутежи должны были быть Что-то совсем другое, чем то притворство с жженом, Ромом и шампанским, в котором я участвовал у барона З.