Глава XLIV. Зухин и Семенов

Глава сорок четвертая. Зухин и Семенов. Не знаю, к какому сословию принадлежал Зухин, Но знаю, что он был из С гимназии без Всякого состояния и, кажется, не дворянин. Ему было в то время лет восемнадцать, хотя на Вид казалось гораздо больше. Он был необычайно умен, в особенности понятлив. Ему легче было сразу обнять целый многосложный Предмет, предвидеть все его частности и выводы, Чем посредством сознания обсудить законы, По которым производились эти выводы. Он знал, что он был умен, гордился этим и Вследствие этой гордости был одинаково со всеми Прост в обращении и добродушен. Должно быть, он много испытал в жизни. Его пылкая, восприимчивая натура уже успела отразить В себе и любовь, и дружбу, и дела, И деньги. Хотя в малой мере, хотя в низших Слоях общества, но не было вещи, К которой бы он, испытав ее, не имел ни То презрения, ни то какого-то равнодушия и Невнимания, происходящих от слишком большой Легкости, с которой ему все доставалось. Он, казалось, таким жаром брался за все новое только Для того, чтоб, достигнув цели, презирать то, Чего он достигнул. И способная натура его достигала всегда и цели, И право на презрение. В отношении науки было то же самое. Занимаясь мало, не записывая, он знал математику Превосходно и не хвастался, говоря, Что собьет профессора. Ему казалось много вздора в том, что ему читали, Но со свойственным его натуре бессознательным Практическим плутовством он тотчас же подделывался Под то, что было нужно профессору. И все профессора его любили. Он был прям в отношениях с начальством, Но начальство уважало его. Он не только не уважал и не любил науки, Но презирал даже тех, которые серьезно занимались Тем, что ему так легко доставалось. Науки, как он понимал их, не занимали десятой доли Его способностей. Жизнь в его студенческом положении Не представляла ничего такого, Чему бы он мог весьма отдаться. А пылкая, деятельная, как он говорил, натура Требовала жизни, и он вдавался в кутеж такого рода, Какой возможен был по его средствам и предался ему Со страстным жаром и желанием уходить себя, Чем больше во мне силы. Теперь перед экзаменами предсказание Оперова Сбылось. Он пропал недели на две, Так что мы готовились уже последнее время у другого Студента. Но в первый экзамен он, Бледный, изнуренный, с дрожащими руками явился в Залу и блестящим образом перешел во второй курс. С начала курса в шайке кутил, главою которых был Зухин, было человек восемь. В числе их сначала были и Конин, И Семенов, но первый удалился от общества, Не вынесши того неистового разгула, Которому они предавались в начале года. Второй же удалился потому, что ему и этого казалось Мало. В первые времена все в нашем курсе с Каким-то ужасом смотрели на них и рассказывали друг Другу их подвиги. Главными героями этих подвигов Были Зухин, а в конце курса Семенов. На Семенова все последнее время смотрели с каким-то Даже ужасом, и когда он приходил на лекцию, Что случалось довольно редко, то в аудитории Происходило волнение. Семенов перед самыми экзаменами кончил свое кутежное Поприще самым энергическим и оригинальным образом, Чему я был свидетелем благодаря своему знакомству с Зухиным. Вот как это было. Раз вечером, только что мы сошлись к Зухину и Оперов, приникнув головой к тетрадкам и поставив Около себя, кроме сальной свечи в подсвечнике, Сальную свечу в бутылке, начал читать своим Тоненьким голоском свои мелко исписанные тетрадки Физики, как в комнату вошла хозяйка и объявила Зухину, что к нему пришел кто-то с запиской. Зухин вышел и скоро вернулся, опустив голову и с Задумчивым лицом держа в руках открытую записку на Серой оберточной бумаге и две десятирублевые Ассигнации. "Господа! Необыкновенное событие!" Сказал он, подняв голову и как-то торжественно Серьезно взглянув на нас. "Что ж, за кондиции деньги получил?" Сказал Оперов, перелистывая свою тетрадку. "Ну, давайте читать дальше", сказал кто-то. "Нет, господа, я больше не читаю, Продолжал Зухин тем же тоном. Я вам говорю непостижимое событие. Семенов прислал мне с солдатом вот двадцать рублей, Которые занял когда-то, и пишет, что ежели я его Хочу видеть, то чтоб приходил казармы. Вы знаете, что это значит?" Прибавил он, оглянув всех нас. Мы все молчали. "Я сейчас иду к нему, продолжал Зухин. Пойдемте, кто хочет". Сейчас же все надели сюртуки и собрались идти к Семенову. "Не будет ли это неловко, сказал Оперов своим Тоненьким голоском, что все мы, как редкость, Придем смотреть на него?" Я был совершенно согласен с замечанием Оперова, Особенно в отношении меня, который был почти Незнаком с Семеновым, но мне так приятно было знать Себя участвующим в общем товарищеском деле и так Хотелось видеть самого Семенова, что я ничего не Сказал на это замечание. "Вздор, сказал Зухин. Что ж тут неловкого, что мы все идем проститься С товарищем, где бы он ни был? Пустяки. Идем, кто хочет". Мы взяли извозчиков, посадили с собой солдата и Поехали. Дежурный унтер-офицер уже не хотел нас пускать в Казарму, но Зухин как-то уговорил его, И тот же самый солдат, который приходил запиской, Провел нас в большую, почти темную, слабо освещенную Несколькими ночниками комнату, в которой с обеих Сторон на нарах с бритыми лбами сидели лежали Рекруты в серых шинелях. Вступив в казарму, меня поразил особенный тяжелый Запах, звук храпения нескольких сотен людей. И проходя за нашими проводником и Зухиным, Который твердыми шагами шел впереди всех между Нарами, я с трепетом вглядывался в положение каждого Рекрута и к каждому прикладывал оставшуюся в моем Воспоминании сбитую жилистую фигуру Семенова с Длинными, всклокоченными, почти седыми волосами, Белыми зубами и мрачными блестящими глазами. В самом крайнем углу казармы, у последнего глиняного Горшочка, налитого черным маслом, В котором дымно свесившись, коптился нагоревший Фитиль, Зухин ускорил шаг и вдруг остановился. "Здорово, Семенов!" Сказал он одному рекруту с таким же бритым лбом, Как и другие, который в толстом солдатском белье и Серой шинели внакидку сидел с ногами на нарах и, Разговаривая с другим рекрутом, ел что-то. Это был он со обстриженными под гребенку седыми Волосами, выбритым синим лбом и со своим всегдашним Мрачным и энергическим выражением лица. Я боялся, что взгляд мой оскорбит его, И поэтому отворачивался. Оперов, кажется, тоже разделяя мое мнение, Стоял сзади всех. Но звук голоса Семенова, Когда он своей обыкновенной отрывистой речью Приветствовал Зухина и других, Совершенно успокоил нас, и мы поторопились выйти Вперед и подать я свою руку, Оперов свою дощечку. Но Семенов еще прежде нас протянул свою черную Большую руку, избавляя нас этим от неприятного Чувства делать как будто бы честь ему. Он говорил неохотно и спокойно, как и всегда: "Здравствуй, Зухин. Спасибо, что зашел. А, господа, садитесь. Ты пусти, кудряшка, обратился он к рекруту, С которым ужинал и разговаривал. С тобой после договорим. Садитесь же. Что удивило тебя, Зухин, а?" "Ничего меня от тебя не удивило, отвечал Зухин, Усаживаясь подле него на нары, немножко с тем Выражением, с каким доктор садится на постель Больного. Меня бы удивило, коли бы ты на экзамены Пришел. Вот так-то. Вот так так! Да расскажи, где ты пропадал, как это случилось?" "Где пропадал? Отвечал он своим густым, сильным голосом. Пропадал в трактирах, кабаках, вообще в заведениях. Да садитесь же все, господа, тут места много. Подожми ноги-то ты!" Крикнул он, повелительно показав на мгновение свои Белые зубы на рекрута, который с левой стороны его Лежал на нарах, положив голову на руку и с Ленивым любопытством смотрел на нас. "Ну, кутил и скверно, и хорошо, Продолжал он, изменяя при каждом отрывистом Предложении выражение энергического лица. Историю с купцом знаешь? Умер, каналья. Меня хотели выгнать. Что были деньги, все промотал. Да это все бы ничего. Долгов гибель оставалась и гадких. Расплатиться было нечем. Ну и все". "Как же мысль могла прийти тебе?" Сказал Зухин. "А вот как. Кутил раз в Ярославле, знаешь на Стоженке, Кутил с каким-то барином из купцов. Он рекрутский поставщик. Говорю: "Дайте тысячу рублей, пойду". И пошел". "Да ведь как же ты, дворянин?" Сказал Зухин. "Пустяки. Все обделал Кирилл Иванов." "Кто? Кирилл Иванов?" "Который меня купил. При этом он особенно и странно, и забавно, И насмешливо блеснул глазами и как будто улыбнулся. Разрешение в Сенате взяли. Еще покутил, долги заплатил, да и пошел. Вот и все. Что же, сечь меня не могут. Пять рублей есть, а может, война". Потом он начал рассказывать Зухину свои странные, Непостижимые похождения, беспрестанно изменяя Выражение энергического лица и мрачно блестя Глазами. Когда нельзя было больше оставаться в казармах, Мы стали прощаться с ним. Он подал всем нам руку, крепко пожал наши и, Не вставая, чтоб проводить нас, сказал: "Заходите еще когда-нибудь, господа. Нас еще, говорят, только в будущем месяце погонят". И снова он как будто улыбнулся. Зухин, однако, пройдя несколько шагов, Снова вернулся назад. Мне хотелось видеть их прощание. Я тоже приостановился и видел, что Зухин достал из Кармана деньги, подавал их ему, И Семенов оттолкнул его руку. Потом я видел, что они поцеловались, И слышал, как Зухин, снова приближаясь к нам, Довольно громко прокричал: "Прощай, голова! Да уж, наверное, я курса не кончу. Ты будешь офицером". В ответ на это Семенов, который никогда не смеялся, Захохотал звонким, непривычным смехом, Который чрезвычайно больно поразил меня. Мы вышли. Всю дорогу домой, которую мы прошли пешком, Зухин молчал и беспрестанно немножко сморкался, Приставляя палец то к одной, то к другой ноздре. Придя домой, тотчас же ушел от нас и с Того самого дня запил до самых экзаменов.