Глава XLV. Я проваливаюсь

Глава сорок пятая. Я проваливаюсь. Наконец настал первый экзамен дифференциалов и Интегралов, а я все был в каком-то странном тумане И не отдавал себе ясного отчета о том, Что меня ожидало. По вечерам на меня после общества Зухина и других Товарищей находила мысль о том, что надо переменить Что-то в своих убеждениях, что что-то в них не Так и нехорошо. Но утром с солнечным светом я снова становился comme Il faut. Был очень доволен этим и не желал Себе никаких изменений. В таком расположении духа я приехал на первый Экзамен. Я сел на лавку в той стороне, Где сидели князья, графы и бароны, стал Разговаривать с ними по-французски. И как ни странно сказать, мне и мысль не Приходила о том, что сейчас надо будет отвечать из Предмета, который я вовсе не знаю. Я хладнокровно смотрел на тех, которые подходили Экзаменоваться, и даже позволял себе подтрунивать Над некоторыми. "Ну что, Грапп, сказал я Ильинке, Когда он возвращался от стола, набрались страха?" "Посмотрим, как вы", сказал Ильинка, Который с тех пор, как поступил в университет, Совершенно взбунтовался против моего влияния, Не улыбался, когда я говорил с ним, и был Дурно расположен ко мне. Я презрительно улыбнулся на ответ Ильинки, Несмотря на то, что сомнение, которое он выразил, На минуту заставило меня испугаться. Но туман снова застлал это чувство, И я продолжал быть рассеян и равнодушен, Так что даже тотчас после того, как меня Проэкзаменуют, как будто для меня это было самое Пустячное дело, я обещался пойти вместе с бароном З. Закусить к Матерну. Когда меня вызвали вместе с Икониным, Я оправил фалды мундира и весьма хладнокровно Подошел к экзаменационному столу. Легкий мороз испуга пробежал у меня по спине только Тогда, когда молодой профессор, Тот самый, который экзаменовал меня на вступительном Экзамене, посмотрел мне прямо в лицо, И я дотронулся до почтовой бумаги, на которой были Написаны билеты. Иконин, хотя взял билет с тем же Раскачиванием всем телом, с каким он это делал на Предыдущих экзаменах, отвечал кое-что, Хотя и очень плохо. Я же сделал то, что он делал на первых Экзаменах. Я сделал даже хуже, Потому что взял другой билет и на другой ничего Не ответил. Профессор с сожалением посмотрел мне в Лицо и тихим, но твердым голосом сказал: "Вы не перейдете на второй курс, Господин Иртенев. Лучше не ходите экзаменоваться. Надо очистить факультет. И вы тоже, господин Иконин", добавил он. Иконин просил позволения переэкзаменоваться, Как будто милостыни, но профессор отвечал ему, Что он в два дня не успеет сделать того, Чего не сделал в продолжение года, и что он Никак не перейдет. Иконин снова жалобно, униженно умолял, Но профессор снова отказал. "Можете идти, господа", сказал он тем же негромким, Но твердым голосом. Только тогда я решился отойти от стола, И мне стало стыдно за то, что я своим Молчаливым присутствием как будто принимал участие в Униженных мольбах Иконина. Не помню, как я прошел залу мимо студентов, Что отвечал на их вопросы, как вышел в сени, Как добрался до дому. Я был оскорблен, унижен, я был истинно несчастлив. Три дня я не выходил из комнаты, Никого не видел. Находил, как в детстве, Наслаждение в слезах и плакал много. Я искал пистолетов, которыми бы мог застрелиться, Ежели бы мне этого уж очень захотелось. Я думал, что Ильинка Грапп плюнет мне в лицо, Когда меня встретит, и, сделав это, поступит Справедливо, что Оперов радуется моему несчастью и Всем про него рассказывает, что Колпиков был Совершенно прав, осрамив меня у Яра, Что мои глупые речи с княжной Корнаковой не могли Иметь других последствий и так далее, И так далее. Все тяжелые, мучительные для самолюбия минуты в Жизни одна за другой приходили мне в голову. Я старался обвинить кого-нибудь в своем несчастье. Думал, что кто-нибудь все это сделал нарочно, Придумывал против себя целую интригу, Роптал на профессоров, на товарищей, На Володю, на Дмитрия, на папа за то, Что он меня отдал в университет, роптал на Провидение за то, что оно допустило меня дожить до Такого позора. Наконец, чувствуя свою окончательную Погибель в глазах всех тех, кто меня знал, Я просился у папы идти в гусары или на Кавказ. Папа был недоволен мною, Но, видя мое страшное огорчение, утешал меня, Говоря, что как это ни скверно, еще все дело Можно поправить, ежели я перейду на другой Факультет. Володя, который тоже не видел в моей беде Ничего ужасного, говорил, что на другом факультете Мне, по крайней мере, не будет совестно перед новыми Товарищами. Наши дамы вовсе не понимали и не хотели или Не могли понять, что такое экзамен, Что такое не перейти, и жалели обо мне только Потому, что видели мое горе. Дмитрий ездил ко мне каждый день и был все Время чрезвычайно нежен и кроток. Но мне именно поэтому казалось, что он охладел ко Мне. Мне казалось всегда больно и оскорбительно, Когда он, приходя ко мне наверх, молча близко Подсаживался ко мне немножко с тем выражением, С которым доктор садился на постель тяжелобольного. Софья Ивановна и Варенька прислала мне через него Книги, которые я прежде желал иметь, И желали, чтобы я пришел к ним. Но именно в этом внимании я видел гордое, Оскорбительное для меня снисхождение к человеку, Упавшему уже слишком низко. Дня через три я немного успокоился, но до самого Отъезда в деревню я никуда не выходил из дома И, все думая о своем горе, праздно шлялся из Комнаты в комнату, стараясь избегать всех домашних. Я думал, думал и наконец раз поздно вечером, Сидя один внизу и слушая вальс Авдотьи Васильевны, Вдруг вскочил, взбежал наверх, Достал тетрадь, на которой написано было "Правила Жизни", открыл ее, и на меня нашла минута раскаяния И морального порыва. Я заплакал, но уже не слезами отчаяния. Оправившись, я решился снова писать правила жизни Твердо был убежден, что я уже никогда не буду Делать ничего дурного, ни одной минуты не проведу Праздно и никогда не изменю своим правилам. Долго ли продолжался этот моральный порыв, В чем он заключался и какие новые начала положил Он моему моральному развитию, я расскажу в Следующей, более счастливой половине юности. 24 сентября. Ясная Поляна. Конец книги. Читал Максим Доронин