Глава 11. Раздвоение Ивана

Глава одиннадцатая. Раздвоение Ивана. Бор на противоположном берегу реки, Еще час назад освещенный майским солнцем, Помутнел, размазался и растворился. Вода сплошной пеленой валила за окном. В небе то и дело вспыхивали нити. Небо лопалось, комнату больного заливало трепетным Пугающим светом. Иван тихо плакал, сидя на кровати и глядя на Мутную, кипящую в пузырях реку. При каждом ударе грома он жалобно вскрикивал и Закрывал лицо руками. Исписанные Иваном листки валялись на полу. Их сдуло ветром, влетевшим в комнату перед началом Грозы. Попытки поэта сочинить заявление насчет страшного Консультанта не привели ни к чему. Лишь только он получил от толстой фельдшерицы, Которую звали Прасковьей Федоровной, Огрызок карандаша и бумагу, Он деловито потер руки и торопливо пристроился к Столику. Начало он вывел довольно бойко: "В милицию члена Массолита Ивана Николаевича Бездомного. Заявление. Вчера вечером я пришел с покойным М. А. Берлиозом на Патриаршие пруды..." И сразу поэт запутался, главным образом из-за слова Покойным. С места выходила какая-то безлепица. Как это так? Пришел с покойным. Не ходят покойники. Действительно, чего доброго за сумасшедшего примут. Подумав так, Иван Николаевич начал исправлять Написанное. Вышло следующее: "С М. А. Берлиозом, впоследствии покойным". И это не удовлетворило автора. Пришлось применить третью редакцию, А та оказалась еще хуже первых двух. Берлиозом, который попал под трамвай. А здесь еще прицепился этот никому не известный Композитор-однофамилец, и пришлось вписывать "не Композитором". Намучившись с этими двумя Берлиозами, Иван все зачеркнул и решил начать сразу с чего-то Очень сильного, чтобы немедленно привлечь внимание Читающего. И написал, что кот садился в трамвай, А потом вернулся к эпизоду с отрезанной головой. Голова и предсказания консультанта привели его к Мысли о Понтии Пилате. И для вящей убедительности Иван решил весь рассказ о Прокураторе изложить полностью с того самого Момента, как тот в белом плаще с кровавым подбоем Вышел в колоннаду Иродова дворца. Иван работал усердно и перечеркивал написанное, И вставлял новые слова, и даже попытался нарисовать Понтия Пилата, а затем кота на задних лапах. Но и рисунки не помогли, и чем дальше, Тем путанее и непонятнее становилось заявление Поэта. К тому времени, как появилась издалека пугающая туча С дымящимися краями и накрыла бор, И дунул ветер, Иван почувствовал, что обессилел, Что с заявлением ему не совладать. Не стал поднимать разлетевшихся листков и тихо и Горько заплакал. Добродушная фельдшерица Прасковья Федоровна Навестила поэта во время грозы, Встревожилась, видя, что он плачет, закрыла штору, Чтобы молнии не пугали больного. Листики подняла с полу и с ними побежала за Врачом. Тот явился, сделал укол в руку Ивана и Уверил его, что он больше плакать не будет, Что теперь все пройдет, все изменится и все Забудется. Врач оказался прав. Вскоре заречный бор стал прежним. Он вырисовывался до последнего дерева под небом, Расчистившимся до прежней полной голубизны, А река успокоилась. Тоска начала покидать Ивана тотчас после укола, И теперь поэт лежал спокойно и глядел на радугу, Раскинувшуюся по небу. Так продолжалось до вечера, и он даже не заметил, Как радуга растаяла и как загрустило и полиняло Небо, как почернел бор. Напившись горячего молока, Иван опять прилег и сам Подивился тому, как изменились его мысли, Как-то смягчился в памяти проклятый бесовский кот. Не пугала более отрезанная голова. И, покинув мысль о ней, стал размышлять Иван о Том, что, по сути дела, в клинике очень неплохо, Что Стравинский умница и знаменитость и что иметь с Ним дело чрезвычайно приятно. Вечерний воздух к тому же и сладостен, И свеж после грозы. Дом скорби засыпал. В тихих коридорах потухли матовые белые лампы, И вместо них, согласно распорядку, зажглись слабые Голубые ночники, и все реже за дверями слышались Осторожные шажки фельдшериц на резиновых половиках Коридора. Теперь Иван лежал в сладкой истоме и поглядывал то На лампочку под абажуром, льющую с потолка Смягченный свет, то на луну, выходящую из-за Черного бора, и беседовал сам с собою. "Почему, собственно, я так взволновался из-за того, Что Берлиоз попал под трамвай? Рассуждал поэт. В конечном счете, Ну его в болото. Кто я в самом деле, Кум ему или сват? Если как следует провентилировать этот вопрос, Выходит, что я, в сущности, даже и не знал Как следует покойника. В самом деле, что мне о нем было известно? Да ничего, кроме того, что он был лыс и Красноречив до ужаса. И далее, граждане, продолжал свою речь Иван, Обращаясь к кому-то, разберемся вот в чем. Чего это я, объясните, взбесился на этого Загадочного консультанта, мага профессора с пустым и Черным глазом? К чему вся нелепая погоня за ним В подштанниках и со свечечкой в руках, А затем и дикая петрушка в ресторане? "Но, но, но", вдруг сурово сказал где-то не то Внутри, не то под ухом прежний Иван Ивану новому. Про то, что голову Берлиозу-то отрежут, Ведь он все-таки знал заранее. Как же не взволноваться? "О чем, товарищи, разговор? Возражал новый Иван ветхому прежнему Ивану. Что здесь дело нечисто, это понятно даже ребенку. Он личность незаурядная и таинственная на все сто. Но ведь в этом-то самое интересное и есть. Человек лично был знаком с Понтием Пилатом. Чего же вам еще интереснее надобно? И вместо того, чтобы поднимать глупейшую бузу на Патриарших, не умнее ли было бы вежливо расспросить О том, что было далее с Пилатом и с Этим арестованным Ганоццери?" А я черт знает чем занялся. Важное, в самом деле, происшествие редактора журнала Задавило. Да что от этого? Журнал, что ли, закроется? Ну что ж поделаешь, человек смертен. И как справедливо сказано было, внезапно смертен. Ну, Царствие Небесное ему. Ну, будет другой редактор, даже, может быть, Еще красноречивее прежнего. Подремав немного, Иван новый ехидно спросил у Старого Ивана: "Так кто же я такой выхожу в Этом случае?" "Дууурак", отчетливо сказал где-то бас, Не принадлежащий ни одному из Иванов и чрезвычайно Похожий на бас консультанта. Иван, почему-то не обидевшись на слово дурак, Но даже приятно изумившись ему, усмехнулся и в Полусне затих. Сон крался к Ивану, и уж померещилось ему и Пальма на слоновой ноге, и кот прошел мимо, Не страшный, а веселый. И, словом, вот-вот накроет сон Ивана, Как вдруг решетка беззвучно поехала в сторону, И на балконе возникла таинственная фигура, Прячущаяся от лунного света, и погрозила Ивану Пальцем. Иван без всякого испуга приподнялся на кровати и Увидел, что на балконе находится мужчина. И этот мужчина, прижимая палец к губам, Прошептал: "Тссс".