Глава 25. Как прокуратор пытался спасти Иуду

Глава двадцать пятая. Как прокуратор пытался спасти Иуду Искариота. Тьма, пришедшая со Средиземного моря, Накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней. Опустилась с неба бездна и залила крылатых богов над Гипподромом, хасмонейский дворец с бойницами, Базары, караван-сараи, переулки, Пруды. Пропал Ершалаим, великий город, Как будто не существовал на свете. Все пожрала тьма, напугавшая все живое в Ершалаиме и Его окрестностях. Странную тучу принесло с моря к концу дня, Четырнадцатого дня Весеннего месяца нисана. Она уже навалилась своим брюхом на лысый череп, Где палачи поспешно кололи казнимых. Она навалилась на храм в Ершалаиме, Сползла дымными потоками с холма его и залила Нижний Город. Она вливалась в окошки и гнала с кривых улиц Людей в дома. Она не спешила отдавать свою влагу и отдавала только Свет. Лишь только дымное черное варево распарывал огонь, Из кромешной тьмы вылетала вверх великая глыба храма Со сверкающим чешуйчатым покрытием. Но он угасал во мгновение, и храм погружался в Темную бездну. Несколько раз он выскакивал из нее и опять Проваливался, и каждый раз этот провал сопровождался Грохотом катастрофы. Другие трепетные мерцания вызывали из бездны Противостоящий храму на западном холме дворец Ирода Великого, и страшные безглазые золотые статуи Взлетали к черному небу, простирая к нему руки. Но опять прятался небесный огонь, и тяжелые удары Грома загоняли золотых идолов во тьму. Ливень хлынул неожиданно, и тогда гроза перешла в Ураган. В том самом месте, где около полудня, Близ мраморной скамьи в саду беседовали прокуратор и Первосвященник, с ударом, похожим на пушечный, Как трость, переломило кипарис. Вместе с водяной пылью и градом на балкон под Колонной несло сорванные розы, листья магнолий, Маленькие сучья и песок. Ураган терзал сад. В это время под колоннами находился только один Человек, и этот человек был прокуратор. Теперь он не сидел в кресле, а лежал на Ложе у низкого небольшого стола, уставленного Яствами и вином в кувшинах. Другое ложе, пустое, находилось с другой стороны Стола. У ног прокуратора простиралась неубранная Красная, как бы кровавая лужа, И валялись осколки разбитого кувшина. Слуга перед грозою, накрывавшей для прокуратора Стол, почему-то растерялся под его взглядом, Взволновался от того, что чем-то не угодил, И прокуратор, рассердившись на него, разбил кувшин о Мозаичный пол, проговорив: "Почему в лицо не Смотришь, когда подаешь? Разве ты что-нибудь украл?" Черное лицо африканца посерело, в глазах его Появился смертельный ужас. Он задрожал и едва не разбил и второй кувшин. Но гнев прокуратора почему-то улетел так же быстро, Как и прилетел. Африканец кинулся было подбирать осколки и затирать Лужу, но прокуратор махнул ему рукою, И раб убежал, А лужа осталась. Теперь африканец во время урагана прятался возле Ниши, где помещалась статуя белой нагой женщины со Склоненной головой. Боялся показаться не вовремя на глаза и в то Же время опасаясь и пропустить момент, Когда его может позвать прокуратор. Лежащий на ложе в грозовом полумраке прокуратор сам Наливал себе вино в чашу, пил долгими глотками, По временам притрагивался к хлебу, Крошил его, глотал маленькими кусочками, Время от времени высасывал устрицы, Жевал лимон и пил опять. Если бы не рев воды, если бы не удары Грома, которые, казалось, грозили расплющить крышу Дворца, если бы не стук града, Молотившего по ступеням балкона, Можно было бы расслышать, что прокуратор что-то Бормочет, разговаривая сам с собой. И если бы нестойкое трепетание небесного огня Превратилось бы в постоянный свет, Наблюдатель мог бы видеть, что лицо прокуратора с Воспаленными последними бессонницами и вином глазами Выражает нетерпение, что прокуратор не только глядит На две белые розы, утонувшие в красной луже, Но постоянно поворачивает лицо к саду навстречу Водяной пыли и песку, что он кого-то ждет, Нетерпеливо ждет. Прошло некоторое время, и пелена воды перед глазами Прокуратора стала редеть. Как ни был яростен ураган, он ослабевал. Сучья больше не трещали и не падали. Удары грома и блистание становились реже. Над Ершалаимом плыло уже не фиолетовое с белой Опушкой покрывало, а обыкновенная серая арьергардная Туча. Грозу сносило к Мертвому морю. Теперь уж можно было расслышать в отдельности и шум Дождя, и шум воды, низвергающейся по желобам и прямо По ступеням той лестницы, по которой прокуратор шел Днем для объявления приговора на площади. А наконец зазвучал и заглушенный доселе фонтан. Светлело. В серой пелене, убегавшей на восток, Появились синие окна. Тут издали, прорываясь сквозь стук уже совсем Слабенького дождика, донеслись до слуха прокуратора Слабые звуки труб и стрекотание нескольких сот Копыт. Услышав это, прокуратор шевельнулся, И лицо его оживилось. Алла возвращалась с Лысой горы. Судя по звуку, она проходила через ту самую площадь, Где был объявлен приговор. Наконец услышал прокуратор и долгожданные шаги, И шлепанье по лестнице, ведущей к верхней площадке Сада перед самым балконом. Прокуратор вытянул шею, и глаза его заблистали, Выражая радость. Между двух мраморных львов показалась сперва голова В капюшоне, а затем и совершенно мокрый человек в Облепившем тело плаще. Это был тот самый человек, что перед приговором Шептался с прокуратором в затемненной комнате дворца И который во время казни сидел на трехногом Табурете, играя прутиком. Не разбирая луж, человек в капюшоне пересек площадку Сада, вступил на мозаичный пол балкона и, Подняв руку, сказал высоким, приятным голосом: "Прокуратору здравствовать и радоваться". Пришедший говорил по-латыни. "Боги! воскликнул Пилат. Да ведь на вас нет сухой нитки. Каков ураган, Прошу вас немедленно пройти ко мне. Переоденьтесь, сделайте мне одолжение". Пришедший откинул капюшон, обнаружив совершенно Мокрую, с прилипшими ко лбу волосами голову, И, выразив на своем бритом лице вежливую улыбку, Стал отказываться переодеться, уверяя, Что дождик не может ему ничем повредить. "Не хочу слушать", ответил Пилат и хлопнул в ладоши. Этим он вызвал прячущихся от него слуг и велел Им позаботиться о пришедшем, а затем немедленно Подать горячее блюдо. Для того чтобы высушить волосы, переодеться, Переобуться и вообще привести себя в порядок Пришедшему к прокуратору понадобилось очень мало Времени. И вскоре он появился на балконе в сухих сандалиях, В сухом багряном военном плаще и с приглаженными Волосами. В это время солнце вернулось в Иершелаим и, Прежде чем уйти и утонуть в Средиземном море, Посылало прощальные лучи ненавидимому прокуратором Городу и золотило ступени балкона. Фонтан совсем ожил и распелся во всю мочь. Голуби выбрались на песок, гулькали, Перепрыгивали через сломанные сучья, Клевали что-то в мокром песке. Красная лужа была затерта, убраны черепки, На столе дымилось мясо. "Я слушаю приказания прокуратора", сказал пришедший, Подходя к столу. "Но ничего не услышите, Пока не сядете к столу и не выпьете вина", Любезно ответил Пилат и указал на другое ложе. Пришедший прилег. Слуга налил в его чашу густое Красное вино. Другой слуга, осторожно наклонясь над Плечом Пилата, наполнил чашу прокуратора. После этого тот жестом удалил обоих слуг. Пока пришедший пил и ел, Пилат, прихлебывая вино, Поглядывал прищуренными глазами на своего гостя. Явившийся к Пилату человек был средних лет, С очень приятным, округлым и опрятным лицом, С мясистым носом. Волосы его были какого-то неопределенного цвета. Сейчас, высыхая, они светлели. Национальность пришельца было бы трудно установить. Основное, что определяло его лицо, это было, Пожалуй, выражение добродушия, Которое нарушали, впрочем, глаза или, Вернее, не глаза, а манера пришедшего глядеть на Собеседника. Обычно маленькие глаза свои пришелец Держал под прикрытыми, немного странноватыми, Как будто припухшими веками. Тогда в щелочках этих глаз светилось незлобное Лукавство. Надо полагать, что гость прокуратора был склонен к Юмору, но по временам, совершенно изгоняя Поблескивающий этот юмор из щелочек, Теперешний гость широко открывал веки и взглядывал На своего собеседника внезапно и в упор, Как будто с целью быстро разглядеть какое-то Незаметное пятнышко на носу собеседника. Это продолжалось одно мгновение, после чего веки Опять опускались, суживались щелочки, И в них начинало светиться добродушие лукавый ум. Пришедший не отказался и от второй чаши вина, С видимым наслаждением проглотил несколько устриц, Отведал вареных овощей, съел кусок мяса. Насытившись, он похвалил вино. "Превосходная лоза, прокуратор, но это не Фалерно". "Цекуба тридцатилетняя", любезно отозвался Прокуратор. Гость приложил руку к сердцу, отказался что-либо еще Есть, объявил, что сыт. Тогда Пилат наполнил свою чашу. Гость поступил так же. Оба обедающие отлили немного вина из своих чаш в Блюдо с мясом, и прокуратор произнес громко, Поднимая чашу: "За нас. За тебя, кесарь, отец римлян, Самый дорогой и лучший из людей". После этого допили вино, и африканцы убрали со стола Яства, оставив на нем фрукты и кувшины. Опять-таки жестом прокуратор удалил слуг и остался Со своим гостем один под колоннадой. "Итак, заговорил негромко Пилат, Что можете вы сказать мне о настроении в этом Городе?" Он невольно обратил свой взор туда, Где за террасами сада внизу догорали и колоннады, И плоские кровли, позлащаемые последними лучами. "Я полагаю, прокуратор, ответил гость, Что настроение в Иершелаиме теперь Удовлетворительное". "Так что можно ручаться, что беспорядки более не Угрожают?" "Ручаться можно, ласково поглядывая на Прокуратора, ответил гость, лишь за одно в мире: За мощь великого кесаря". "Да пошлют ему боги долгую жизнь, Тотчас же подхватил Пилат, и всеобщий мир". Он помолчал и продолжал: "Так что вы полагаете, Что войска теперь можно увести?" "Я полагаю, что когорта Молниеносного может уйти", Ответил гость и прибавил: "Хорошо бы было, Если бы на прощание она продефилировала по городу". "Очень хорошая мысль, одобрил прокуратор. Послезавтра я ее отпущу и сам уеду". "И клянусь вам пиром двенадцати богов, Ларами клянусь, я отдал бы многое, Чтобы сделать это сегодня". "Прокуратор не любит Ершалаима?" Добродушно спросил гость. "Помилосердствуйте! Улыбаясь, воскликнул прокуратор. Нет более безнадежного места на Земле. Я не говорю уже о природе. Я бываю болен всякий раз, как мне приходится сюда Приезжать. Но это бы еще полгоря. Но эти праздники, маги, чародеи, волшебники, Эти стаи богомольцев, фанатики, Фанатики. Чего стоит один этот Мессия, Которого они вдруг стали ожидать в этом году. Каждую минуту только и ждешь, что придется быть Свидетелем неприятнейшего кровопролития. Все время тасовать войска, читать доносы и ябеды, Из которых к тому же половина написана на тебя Самого. Согласитесь, что это скучно. О, если бы не императорская служба". "Да, праздники здесь трудные", согласился гость. "От всей души желаю, чтобы они скорее кончились, Энергично добавил Пилат. Я получу возможность наконец вернуться в Кесарию. Верите ли, это бредовое сооружение Ирода, Прокуратор махнул рукою вдоль колоннады, Так что стало ясно, что он говорит о дворце, Положительно сводит меня с ума. Я не могу ночевать в нем. Мир не знал более странной архитектуры. Да, но вернемся к делам. Прежде всего, этот проклятый Варраван вас не Тревожит?" Тут гость и послал свой особенный взгляд В щеку прокуратора, но тот скучающими глазами глядел Вдаль, брезгливо сморщившись и созерцая часть Города, лежащую у его ног и угасающую в подвечерье. Угас и взгляд гостя, и веки его опустились. "Надо думать, что Варраван стал теперь безопасен, Как ягненок, заговорил гость, и морщинки появились На круглом лице. Ему неудобно бунтовать теперь". "Слишком знаменит?" Спросил Пилат, усмехнувшись. Прокуратор, как всегда, тонко понимает вопрос. "Но, во всяком случае, озабоченно заметил Прокуратор, и тонкий длинный палец с черным камнем Перстня поднялся вверх, надо будет... О, прокуратор может быть уверен в том, Что пока я в Иудее, Вар не сделает ни Шагу без того, чтобы за ним не шли по Пятам. Теперь я спокоен, как, впрочем, И всегда спокоен, когда вы здесь". "Прокуратор слишком добр. А теперь прошу сообщить мне о казни", сказал Прокуратор. "Что именно интересует прокуратора?" "Не было ли со стороны толпы попыток выражения Возмущения? Это главное, конечно". "Никаких", ответил гость. "Очень хорошо. Вы сами установили, Что смерть пришла?" "Прокуратор может быть уверен в Этом". "А скажите, Напиток им давали перед повешением на столбы?" "Да, но он, тут гость закрыл глаза, Отказался его выпить". "Кто именно?" спросил Пилат. "Простите, игемон, воскликнул гость, Я не назвал. Га Ноцри". "Безумец", сказал Пилат, почему-то гримасничая. Под левым глазом у него задергалась жилка. Умирать от ожогов солнца, зачем же отказываться от Того, что предлагается по закону? В каких выражениях он отказался? "Он сказал, опять закрывая глаза, Ответил гость, что благодарит и не винит за то, Что у него отняли жизнь". "Кого?" сухо спросил Пилат. "Этого он, игемон, не сказал". "Не пытался ли он проповедовать что-либо в Присутствии солдат?" "Нет, игемон, он не был многословен на этот раз. Единственное, что он сказал, это что в числе Человеческих пороков одним из самых главных он Считает трусость". "К чему это было сказано? Услышал гость внезапно треснувший голос. "Этого нельзя было понять. Он вообще вел себя странно, как, впрочем, и всегда". "В чем странность?" "Он все время пытался заглянуть В глаза то одному, то другому из окружающих и Все время улыбался какой-то растерянной улыбкой". "Больше ничего?" спросил хриплый голос. "Больше ничего". Прокуратор стукнул чашей, наливая себе вина. Осушив ее до самого дна, он заговорил: "Дело заключается в следующем. Хотя мы и не можем обнаружить в данное время, По крайней мере, каких-либо его поклонников или Последователей, тем не менее ручаться, Что их совсем нет, нельзя". Гость внимательно слушал, наклонив голову. "И вот во избежание каких-нибудь сюрпризов, Продолжал прокуратор, я прошу вас немедленно и без Всякого шума убрать с лица земли тела всех трех Казненных и похоронить их в тайне и в тишине Так, чтобы о них больше не было ни слуху, Ни духу". "Слушаю, игемон, сказал гость и встал, Говоря: Ввиду сложности и ответственности дела Разрешите мне ехать немедленно". "Нет, присядьте еще, сказал Пилат, жестом Останавливая своего гостя. Есть еще два вопроса. Второй ваши громадные заслуги на труднейшей работе в Должности заведующего тайной службы при прокураторе Иудеи дают мне приятную возможность доложить об этом В Риме". Тут лицо гостя порозовело, он встал и поклонился Прокуратору, говоря: "Я лишь исполняю свой долг на Императорской службе". "Но я хотел бы просить вас, продолжал игемон, Если вам предложат перевод отсюда с повышением, Отказаться от него и остаться здесь. Мне ни за что не хотелось бы расстаться с Вами. Пусть вас наградят каким-нибудь иным Способом". "Я счастлив служить под вашим начальством, Игемон". "Мне это очень приятно. Итак, третий вопрос касается этого, Как его?" Иуды Искариафа. Тут гость и послал прокуратору свой взгляд и тотчас, Как полагается, угасил его. «Говорят, что он, продолжал прокуратор, «деньги будто бы получил за то, что так радушно Принял у себя этого безумного философа». «Получит», Тихо поправил Пилата начальник тайной службы. «А велика ли сумма?» «Этого никто не может знать, игемон». «Даже вы?» «Своим изумлением выражая комплимент», Сказал игемон. «Увы, даже я», спокойно ответил Гость. «Но что он получит эти деньги сегодня Вечером, это я знаю. Его сегодня вызывают во дворец Каифы». «Ах, жадный старик Искариафа», Улыбаясь, заметил прокуратор. «Ведь он старик?» Прокуратор никогда не ошибается. «Но на сей раз ошиблись», любезно ответил гость. «Человек Искариафа молодой человек». «Скажите, характеристику его вы можете мне дать? Фанатик?» «О, нет, прокуратор». «Так. А еще что-нибудь?» «Очень красив». «А еще? Имеет, может быть, какую-нибудь страсть?» «Трудно знать так уж точно всех в этом громадном Городе, прокуратор». «О, нет, нет, Афраний, не приуменьшайте своих заслуг». «У него есть одна страсть, прокуратор». Гость сделал крохотную паузу. «Страсть к деньгам». «А он чем занимается?» Афраний поднял глаза кверху, подумал и ответил: «Он работает в меняльной лавке у одного из своих Родственников». «Ах, так, так, так, так». Тут прокуратор умолк, оглянулся, Нет ли кого на балконе, а потом сказал тихо: «Так вот в чем дело. Я получил сегодня сведения О том, что его зарежут сегодня ночью». Здесь гость не только метнул свой взгляд на Прокуратора, но даже немного задержал его, А после этого ответил: «Вы, прокуратор, слишком Лестно отзывались обо мне. По-моему, я не заслуживаю вашего доклада. У меня этих сведений нет». «Вы достойны наивысшей награды», ответил прокуратор. «Но сведения такие имеются». «Осмелюсь спросить, от кого же эти сведения?» «Позвольте мне пока этого не говорить, тем более что Они случайны, темны и недостоверны. Но я обязан предвидеть все. Такова моя должность, а пуще всего я обязан верить Своему предчувствию, ибо никогда оно еще меня не Обманывало. Сведения же заключаются в том, Что кто-то из тайных друзей Га-Ноцри, Возмущенный чудовищным предательством этого менялы, Сговаривается со своими сообщниками убить его Сегодня ночью, а деньги, полученные за Предательство, подбросить первосвященнику с Запиской: "Возвращаю проклятые деньги"». Больше своих неожиданных взглядов начальник тайной Службы на игемона не бросал и продолжал слушать его, Прищурившись. А Пилат продолжал: «Вообразите, Приятно ли будет первосвященнику в праздничную ночь Получить подобный подарок?» «Не только неприятно, улыбнувшись, ответил гость, Но я полагаю, прокуратор, что это вызовет очень Большой скандал». «И я сам того же мнения. Вот поэтому я и прошу вас заняться этим делом, То есть принять все меры к охране Иуды Искариафа». «Приказание игемона будет исполнено, заговорил Афраний. Но я должен успокоить игемона. Замысел злодеев чрезвычайно трудно выполним. Ведь подумать только, гость, говоря, Обернулся и продолжал, выследить человека, Зарезать, да еще узнать, сколько получил, Да ухитриться вернуть деньги Каифе, И все это в одну ночь, сегодня». «И тем не менее его зарежут сегодня», Упрямо повторил Пилат. «У меня предчувствие, говорю я вам. Не было случая, чтобы оно меня обмануло». Тут судорога прошла по лицу прокуратора, И он коротко потер руки. «Слушаю», покорно отозвался гость, поднялся, Выпрямился и вдруг спросил сурово: «Так зарежут, игемон?» «Да, ответил Пилат. И вся надежда только на вашу изумляющую всех Исполнительность». Гость поправил тяжелый пояс под плащом и сказал: «Имею честь. Желаю здравствовать и радоваться». «Ах да, негромко вскричал Пилат. Я ведь совсем забыл. Ведь я вам должен». Гость изумился: «Право, прокуратор, вы мне ничего не должны». «Ну как же нет? При въезде моем в Ершалаим, помните, толпа нищих, Я еще хотел швырнуть им деньги, а у меня Не было, и я взял у вас». «У прокуратора-то какая-нибудь безделица». «И о безделице надлежит помнить». Тут Пилат обернулся, поднял плащ, лежащий на кресле Сзади него, вынул из-под него кожаный мешок и Протянул его гостю. Тот поклонился, принимая его, и спрятал под плащ. «Я жду, заговорил Пилат, доклада о погребении, А также и по этому делу Иуды Искариафа сегодня Же ночью. Слышите, Афраний, сегодня. Конвою будет дан приказ будить меня, лишь только вы Появитесь. Я жду вас». «Имею честь», сказал начальник тайной службы и, Повернувшись, пошел с балкона. Слышно было, как он хрустел, проходя по мокрому Песку площадки. Потом послышался стук его сапог по Мрамору меж львов, потом срезало его ноги, Туловище и, наконец, пропал и капюшон. Тут только прокуратор увидел, что солнца уже нет и Пришли сумерки.